— Так быстро? — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я же приехал сюда позже всех. А как же остальные?
Я знал, что он врет. Я чувствовал это каждой истощенной клеткой своего тела. «Пустить в расход» — вот что значили его слова. У нас не было домов, была только эта лаборатория, эти стены и нескончаемый кошмар.
— У тебя улучшилось состояние, — спокойно ответил он, протирая руки салфеткой. — Твои патогены начали выводить вирус. Держать тебя здесь больше нет смысла. Скоро ты увидишь родных.
— Скоро я буду дома… — повторил я, растягивая губы в натянутой, почти судорожной улыбке. Я старался, чтобы главврач поверил в мою наивность, но внутри все кричало от отчаяния.
Времени почти не оставалось. Либо я превращусь в то, во что превратились Дима и Паша, — в нечто, что уже нельзя назвать человеком, — либо умру прямо здесь. Потому что никакого улучшения я не чувствовал. Ни капли. Только нарастающую тяжесть в костях и странный звон в ушах.
— Все, иди в коридор и жди остальных, — бросил док, уже открывая дверь.
— А можно я в камеру пойду? — перебил я, стараясь придать голосу жалобные нотки. — Голова ужасно кружится.
Я соврал. У меня кружилось не от болезни, а от страха.
— Вообще-то не положено, — нахмурился он, но затем в его глазах мелькнула скучающая снисходительность. — Но ты хорошо себя вел все это время. Думаю, можно сделать исключение.
Он отстегнул фиксаторы с моих запястий и лодыжек, и я с трудом поднялся, чувствуя, как ноги ватные. Мы вышли в длинный серый коридор, где у дверей уже стояли два амбала с автоматами — их лица скрывали черные маски, но глаза смотрели мертво.
— Отведите его в камеру, — кивнул доктор одному из них.
— Не положено, — отрезал охранник, даже не шевельнув стволом.
— Это приказ! — в голосе главврача прорезалась сталь.
Охранник молча развернулся и пошел вдоль рядов металлических дверей. Я заковылял следом, чувствуя на спине десятки взглядов. Все, кто сидел за прозрачными перегородками, провожали меня глазами. Особенно тяжелым был взгляд Лики — она смотрела так, будто была в ступоре
Когда охранник запер за мной дверь камеры и его шаги стихли в коридоре, я рванул к койке Димы. Руки тряслись, когда я запустил их под матрас и нащупал холодный металл напильника — наш последний шанс.
Я принялся пилить решетку вентиляции. От каждого скрежета по позвоночнику бежал холод, но я не останавливался. В голове снова и снова всплывала фраза доктора: «Ты идешь на поправку». Я чувствовал, как внутри меня зреет что-то чужое. Я боялся того, что случится, если я не выберусь отсюда до темноты. Боялся стать одним из них.
Треск. Решетка поддалась. Она с глухим звоном упала на пол, и я уставился в черный зев вентиляционной шахты. Забраться на такую высоту было почти невозможно — мышцы превратились в желе, каждый сустав ныл от боли, а силы кончались. Месяцы сывороток и непонятной еды истощили меня до предела. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее.
Я подтянулся, заскреб ногтями по металлу и втиснулся в узкий лаз.
Я полз в полной темноте, слыша лишь собственное хриплое дыхание. Воздух здесь был тяжелым, пыльным, пахло ржавчиной и чем-то кислым. Через минуту пути я уткнулся в развилку. Интуиция подсказывала: налево — выход, улица, свобода. Но направо, откуда доносился глухой, мерный гул, меня что-то тянуло с неодолимой силой.
Именно оттуда той ночью доносился монолог главврача. Его голос, обращенный к Диме.
— Может, он еще жив… — прошептал я одними губами и, чертыхаясь, свернул направо, вверх.
Шахта резко пошла в гору. Я карабкался, сдирая локти о заклепки, пока не уперся в очередную решетку. За ней была пустота. Не просто чернота — непроглядная, абсолютная тьма, будто кто-то вырезал кусок пространства.
— Есть тут кто-нибудь? — прошептал я, и голос прозвучал жалко.
В ответ — лязг цепей. Тяжелый, железный, с протяжным скрежетом. А затем — удар. Огромная конечность врезалась в решетку с такой силой, что шахта задрожала. От неожиданности я шарахнулся назад и больно стукнулся затылком о стену.
— Твою мать, что это было? — выругался я, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки.
Я пригляделся. Сквозь прутья меня пытался достать палец, если его вообще можно было так назвать. Это была не рука — скорее щупальце, покрытое мокрой, пульсирующей чешуей. Оно сжималось и разжималось, и с каждым движением я слышал влажный хлюпающий звук. Но расстояние между нами было достаточным — я был в безопасности. Пока.