Секунда давящей тишины. И вдруг послышался пронзительный, оглушающий сигнал. Такой протяжный и леденящий душу, как сирена воздушной тревоги, возвещающая конец света.
И тогда со всех сторон, из стен и потолка, под чудовищным давлением начала бить ледяная, маслянистая жидкость. Её едкий, химический запах ударил в нос, выжигая всю слизистую, сводя скулы. Она обжигала кожу, как тысяча иголок из жидкого азота, стекала по телу клейкими потоками, забираясь в рот, уши, глаза. Я зажмурился, пытаясь защититься, но это не помогало. Горло мое сдавила судорога, и наружу вырвался дикий, звериный крик, который тонул в оглушительном рёве системы. Боль была настолько всепоглощающей и невыносимой, что подкосила мои ноги и швырнула на скользкий, залитый химикатами пол, в кромешную тьму за сомкнувшимися веками.
Боль отступила так же внезапно, как и началась. Сирена умолкла, и наступила оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым хрипом — моим собственным дыханием. Я лежал на холодном мокром полу, и всё моё тело ныло, словно его переехал каток. Кожа пылала, но уже не от жгучей жидкости, а от внутреннего, леденящего жара. Это горел изнутри вирус, перестраивая меня, отключая ненужные ему теперь рецепторы.
С шипением, от которого вздрогнул каждый нерв, открылась очередная дверь — уже в противоположной стене комнаты дезинфекции. За ней зияла непроглядная, бархатная тьма. Ни единого лучика света. Приказ был очевиден. Идти.
Собрав последние силы, я поднялся на дрожащие ноги и, пошатываясь, побрёл вперёд, в это чёрное ничто. Пол под ногами сменился с гладкого плиточного на шершавый, холодный металл. Сделав пару шагов в полной темноте, я услышал, как за моей спиной тяжёлые двери с грохотом захлопнулись, отсекая путь к отступлению. Последняя связь с миром, который я знал, была разорвана.
Я замер, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но тьма была абсолютной, густой и осязаемой, как смола. Она давила на глаза, на виски, заставляя учащённо биться сердце. И тогда в тишине я услышал… дыхание.
Не одно. Множество. Тихие, поверхностные вздохи, сдавленный плач, прерывистые всхлипы. Кто-то тяжко и хрипло дышал прямо надо мной. Кто-то мелко и часто перебирал ногами по полу в нескольких шагах.
Сердце ушло в пятки. Я не был один.
— Кто здесь? — мой голос прозвучал сипло и неестественно громко, нарушая зловещую тишину.
В ответ послышалось какое-то шуршание, словно испуганные грызуны в подполе. Плач на секунду стих.
— Новенький, — прошелестел чей-то молодой, сорванный голос прямо у меня за спиной.
Я резко обернулся, но видел лишь мрак.
— Молчи, — другой голос, старше, женственный, полный усталой покорности. — Не шуми. Они не любят шума.
— Кто «они»? — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Смотрители. Доктора. Неважно. Они приходят, когда кто-то шумит. Или плачет слишком громко. И уводят. Обратно в Белую комнату. Оттуда не возвращаются.
Я медленно, чтобы не споткнуться, опустился на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Металл обжигал раздражённую кожу.
— Где мы? — спросил я, уже тише, почти втягивая воздух.
— Камера ожидания, — ответил тот же усталый девичий голос. — Ждём, когда учёные найдут вакцину.
Я понял. Все они… такие же, как я. Заразившиеся. Лишённые цвета. Заброшенные в эту мрачную тюрьму без объяснений и надежды.
Мои глаза, уже почти смирившиеся с темнотой, начали улавливать смутные очертания. Не свет, а лишь едва различимые движения в черноте. Силуэты, сидящие на полу, прижавшиеся к стенам. Их было много. Десять? Двадцать? Больше?
Один из силуэтов, маленький, корчившийся на полу неподалёку, вдруг застонал. Его тело затряслось в конвульсиях. Он забился в беззвучном припадке, его бледное лицо на секунду исказилось гримасой боли, которую я почувствовал на физическом уровне.
Я вжался в стену, чувствуя, как животный страх сковывает меня. Это была не карантинная зона. Это был скотный двор.
В конце камеры я увидел это. Два расплывчатых, бледно-серых пятна, идущих в темноте. Они медленно приближались, не издавая ни звука. Это были двое высоких парней. Их движения были плавными, неестественными.
Они молча склонились над бьющимся в конвульсиях мальчиком. Один из них положил руку на его лоб. Судороги стали слабее. Мальчик затих, его дыхание выровнялось. Но он не двигался. Он просто лежал с открытыми, невидящими глазами, уставившись в потолок.