Те двое подняли головы. И их бледные, лишённые цвета лица развернулись в мою сторону. Я не видел их глаз в кромешной тьме, но я почувствовал на себе тяжесть их взгляда. Холодный, изучающий, лишённый всякой человечности взгляд.
И тогда один из них медленно, почти неуловимо, улыбнулся. Вслепую, в полной темноте, я увидел эту улыбку — растянутую, полную тихого, обещающего ужаса. Я закрыл глаза,пытаясь спрятаться, но это не помогало.
Прошло несколько минут, а может, часов — время здесь потеряло всякий смысл. Его течение измерялось лишь прерывистыми всхлипами, тихим шуршанием и тяжёлым дыханием неизлечимых.
Рядом послышалось едва слышное движение. Кто-то медленно, с крайней осторожностью приближался ко мне.
— Эй... — прошелестел тот самый усталый девичий голос, что предупреждал меня о тишине. — Новенький. Ты ещё здесь? Ты... в себе?
Я не ответил, лишь сильнее вжался головой в стену. Глоток был похож на грохот камнепада в оглушающей тишине.
— Меня зовут Лика, — продолжил голос, уже ближе. Она, судя по всему, опустилась на корточки рядом. Я почувствовал исходящее от неё слабое тепло. — Я здесь... давно. Месяц. Может, два. Время тут не считают.
Её слова повисли в воздухе, ожидая, но я молчал, скованный страхом и недоверием.
– А те двое, что к тебе подходили, это Дима и Паша. Они тут самые старшие. Ходят и присматривают за всеми. Ты их не бойся, просто они... неразговорчивые.
– Это что, ещё одна камера? Где нас будут держать до следующих опытов? – в моём шёпоте прорвалась сдавленная, беспомощная злоба.
– В общем, да, – тихо подтвердила Лика. – Думай так.
– И здесь всегда так темно? – спросил я, вглядываясь в непроглядную, могильную черноту.
– Нет. Свет выключают только на ночь. На потолке есть газовая лампа. Света от неё – кот наплакал, жёлтый и убогий, но глаза не выедает совсем.
– На ночь? – я почувствовал, как холодная ползучая тревога снова сжимает горло. – Но я... я будто только проснулся. Пару часов назад, не больше. Потом был поход в лабораторию... Я не мог проспать целые сутки!
В темноте послышался её тихий, усталый вздох. –Ты не первый, кто об этом спрашивает. После первой инъекции разум затуманивается. Он начинает врать. Внутри у тебя всё замедляется. Кажется, что прошёл час, а снаружи... снаружи давно прошло полдня. Ты просто перестаёшь чувствовать смену дня и ночи. Отсюда и путаница.
Я сгрёб пальцами влажную пыль с пола, пытаясь зацепиться за что-то реальное. – Что они с нами делают? – выдохнул я. – Зачем всё это?
– Не знаю. Никто не знает. Они приходят, забирают кого-то, потом приносят обратно. Иногда не приносят. Лучше не думать об этом.
Внезапно её рука схватила меня за запястье с мёртвой хваткой. – Тссс!
Она замерла, превратившись в слух. Я последовал её примеру, и сквозь гул в собственных ушах я уловил это. грохот и шарканье.
Тихий, прерывистый скрежет. Металл по металлу. Он доносился не из коридора, а откуда-то сверху, с потолка. Казалось, кто-то медленно, с невероятным усилием ввинчивает огромный болт в каменную плиту прямо над нашими головами.
Пыль сухими крошками посыпалась мне на лицо.
– Слушай, завтра тяжёлый день. На сегодня мы закончим, – она снова схватила меня за запястье, но уже не мёртвой хваткой, а с некой странной нежностью. Она подняла меня с пола и повела за собой через тьму. Моей рукой она нащупала койку.
– Это место свободно, уже заправлено. Ложись, отдыхай. Доброй ночи, – она отпустила мою руку и растворилась во тьме.
Я забрался на кровать и закрыл глаза, хотя мог бы и не закрывать — ведь тьма вокруг была точно такая же...
Семья
Сон мой был тяжёлым и беспросветным, словно я проваливался на дно чёрного, холодного океана. Я спал без задних ног, не снилось ничего — лишь пустота и небытие.
Резкий, оглушительный гудок, больше похожий на вой сирены, вырвал меня из небытия, вцепившись в сознание стальными когтями. Сердце заколотилось, выбивая дрожь паники. Буквально через секунду, с тихим шипящим щелчком, загорелась газовая лампа на потолке. Её свет был обманчивым: тусклым, дрожащим, но при этом ядовито-резким, выжигающим глаза, привыкшие к темноте. Он отбрасывал мерцающие, пляшущие тени, превращая комнату в подобие гигантской камеры.
Я инстинктивно подорвался с жесткой койки, обитой грубым брезентом, и начал оглядываться, пытаясь понять, где я. Просторное помещение с высоким потолком, больше похожее на бывший заводской цех. Стены, когда-то выбеленные, теперь были серыми от грязи и обшарпанными, испещрёнными сколами и пятнами непонятного происхождения. К этим стенам, застыв в неестественных позах, лицами к шершавой поверхности, стояли дети — мальчики и девочки разного возраста, одетые в одинаковые дряхлые формы из грубой ткани.