Я застыл в оцепенении, разум отказывался воспринимать абсурд происходящего. Запястье моё сдавила чья-то рука — на удивление нежная, но с стальной, цепкой хваткой. Рывок, резкий и точный, отшвырнул меня к холодной стене.
— Повернись лицом к стене и не шевелись! — прошипел знакомый, но перекошенный страхом голос у самого моего уха.
Я повернул голову на звук, не отрываясь от стены. Рядом, прижавшись щекой к побелке, стояла худая девочка. На ней висела такая же, как у меня, поношенная форма, а по её спине спадала грива тёмных, взъерошенных волос, в которых угадывались отдельные серебряные нити седины — странное и пугающее украшение для юного существа. Это была Лика. Она была истощена до крайности: острые лопатки выпирали под тканью, а впалые щёки говорили либо о хроническом голоде, либо о подтачивающей её болезнь. Её пальцы всё ещё сжимали моё запястье, холодные и цепкие, как щупальца.
Внезапно в дальнем конце камеры с грохотом и шипящим звуком распахнулась лифтовая дверь. Я рискнул отвести взгляд, прильнув к стене одним глазом. В помещение шагнул мужчина в безупречно белом халате, слишком контрастирующем с окружающей грязью. За ним, заполняя проём своими массивными телами, проследовали двое охранников — настоящие «шкафы» в чёрных тактических костюмах, с затемнёнными визорами на шлемах и разгрузками, увешанными непонятным снаряжением.
Именно в этот момент я заметил, что на одной из коек, в углу, всё ещё лежала девочка. Она не была мертва — её худющая грудь едва заметно вздымалась, но в её глазах, широко открытых и пустых, не было ни силы, ни воли подняться.
Один из «амбалов», с раздражённым ворчанием, с характерным шелестом вытащил из кобуры на поясе телескопическую дубинку. Щёлчок — и стальной прут удлинился. Он не стал церемониться. Глухие, влажные удары посыпались на спину девочки, отдаваясь эхом по всему помещению. Её тихий, прерывивый стон моментально превратился в пронзительный, животный вопль, который разбивался о голые стены, множась и усиливаясь.
Пальцы Лики впились в мою руку с такой силой, что кости затрещали. Во мне всё перевернулось, адреналин ударил в голову. Я уже сделал непроизвольное движение, чтобы броситься вперёд, но второй охранник, тот, что стоял ближе, мгновенно уловил это. Его забрало повернулось в мою сторону.
— Тебе интересно, щенок? — его голос сквозь речевой процессор звучал механически-злобно, лишённым всякой человечности. — Может, тебя тоже хорошенечко огреть?
Он сделал шаг в мою сторону, его рука потянулась к дубинке. Я резко отвёл взгляд, уткнувшись лбом в шершавую, холодную стену, ожидая, что сейчас обрушится и на меня боль. Но вмешался тот, в белом халате.
— Подожди. Это новенький, — его голос был спокоен, почти скучающим. — Он ещё не усвоил.
— И что? Незнание правил не освобождает от ответственности. Особенно здесь.
— Тебе ли об этом говорить? — сотрудник произнёс это с лёгкой усмешкой, и в его тоне сквозила странная власть.
Последовала пауза, напряжённая, полная невысказанной угрозы.
— Ладно… — процедил «шкаф», и я услышал, как дубинка с щелчком вернулась в кобуру.
— Лейтенант, хватит! — уже строго обратился человек в халате ко второму охраннику. — А то угробите мне подопытный материал. Она и так уже на грани.
Тот, после недолгого замешательства, прекратил избиение. Я не видел этого, но слышал: тяжёлое дыхание, последний сдавленный всхлип девочки, лязг металла.
— Вот как раз-таки её и возьмём, — раздался бесстрастный голос сотрудника. — На сегодня хватит.
Он развернулся и направился к выходу. Охранник грубо впился пальцами в волосы девочки и, не утруждая себя поднять её, поволок по бетонному полу, усеянному крошками и мусором. Я стоял, вжавшись в стену, и слушал, как звук этого волочения — шорох ткани и едва слышное биение беспомощного тела о неровности пола — медленно удалялся, пока за шипящей дверью не воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами других детей.
Воздух все еще дрожал от эха отчаянных криков. Я не мог пошевелиться, пригвожденный к месту ледяным ужасом, а пальцы Лики все еще впивались в моё запястье, словно клещи.
— Ты… Ты совсем одурел? — её шёпот был едва слышен, но в нём звенела такая ярость, что я инстинктивно отпрянул. Она наконец разжала руку, и на моей коже остались белые отпечатки её пальцев. — Куда ты рванулся? Хотел лечь рядом? Или думаешь, тебя здесь ждали, чтобы конфетками кормить?