Глубокой ночью он различил в тишине какой-то смутно различимый говор- люди негромко переговаривались, кто именно, он вновь не понял, говорили слишком тихо. Антон встал и подошел к решетке, прислушиваясь. Тут он услышал в темноте шорох, и мимо камеры мелькнула знакомая тень: надзиратели патрулировали тюрьму круглосуточно. Тень прошмыгнула в сторону камеры Борисова. Говор резко прекратился; затем – лязг двери, жужжание электрошокера, вскрик и снова тишина.
Утром наступило, как только включили весь верхний свет. Начинался новый день; для узников он не предвещал ничего хорошего. Проснулся, подпрыгивая на койке, Соломенцев. От его напористых движений труха из матраса вновь посыпалась вниз. Антон встал и подошел к прутьям решетки. Периэк катил к камере давешний чан на колесиках; наступило время завтрака.
На завтрак здесь подавали какую-то отвратительную кашу, навроде сечки, сваренной на воде. Вкус каши был не лучше вчерашней баланды, но Антон заставил себя проглотить несколько ложек, прислушиваясь к отчаянно протестовавшему против такой еды желудку. Настроение было паршивое. А вот экс-профессор веселился.
– Веселее, молодой человек! Ты все еще жив! Чем не повод для радости!
Антон хмуро глянул на него, увлеченно работавшего ложкой и с шумом втягивавшего в себя прогорклую кашу, но отвечать не стал.
Зато после завтрака был неожиданный сюрприз – узников поодиночке под конвоем отвели в уборную, где помимо нескольких грязных писсуаров стояли умывальники; в кранах текла тонкой струйкой ледяная вода. В дальнем углу была душевая кабинка. Неожиданное открытие!
По пути в уборную Антон миновал ряд камер, две из которых были заняты – ближе к концу коридора в одной из них находились Борисов и Штерн, что-то приглушенно обсуждавших между собой, в другой лежал на верхней койке лицом к стене Горячев. Оба вскинули головы на проходящего мимо Левченко, хотели что-то сказать, да осеклись при виде надзирателя. Избитые, осунувшиеся, оба в нелепых мешках с прорезями. Горячев даже не отреагировал на проходящих мимо людей.
Антон умылся, немного взбодрившись. Отчаянно хотелось поговорить с ребятами, но при надзирателе это было невозможно. Идя обратно, он снова кинул взгляд в их камеру, и сердце тревожно сжалось – в камере был лишь один Борисов. Он снова исподтишка взглянул на Антона, и не решился что-либо сказать ему. Всё и так было ясно. В соседней камере все так же лежал на верхней койке Горячев.
– Если вакцину будут на них тестировать, – сообщил сосед Антона по камере. – то им еще повезло, ведь с теми, на ком пробуют новые образцы, обращаются чуть лучше, чем с остальными. Берегут. Они нужны в хорошей форме, ведь им предстоит вынести очень многое…
Антон вздрогнул. Похоже, это предстояло и ему.
Соломенцев, на которого после еды снизошло хорошее настроение, решил показать Антону свой монументальный труд. Он залез в кучу тряпья и вытащил оттуда две большие пухлые тетради, большей частью исписанные карандашом.
– Вот, видишь, – провозгласил он гордо. – Мои труды. В виде исключения мне высочайше дозволено заниматься ученой работой… Но это не медицина… – он зашелестел записями. – Смотри! – он ткнул одну тетрадь Антону под нос. Страницы были убористо исписаны неразборчивыми каракулями.
– Что это такое? Мемуары?
– Нет-с! Конституция Новой Спарты! Подробный, титанический труд! Здесь же, в начале, административный кодекс, в первой тетради уголовный, а так же даны мои рекомендации относительно ужесточения режима… В Новой Спарте слишком мягкие наказания, надобно пересмотреть! Как ты видел вчера, народ пытается бунтовать! О, если бы мне дали возможность, я бы все исправил! – Он упивался своими мечтами так, словно бы надеялся в скором времени выйти на свободу.
– Вы надеетесь, что это кто-нибудь прочитает, там? – Антон кивнул наверх.
– Не сомневаюсь! Когда-нибудь я попаду под амнистию! Думаю, это дело решенное! И тогда… тогда я докажу, что полезен Спарте! Я еще вернусь в строй! Увидишь!
– Боюсь, что вряд ли я это увижу…
– Как ? Ах, да. Ты прав, Антон. Тебе этого не увидеть… Мда-с…
Антон пристально всмотрелся в записи, однако, многого разобрать не сумел, хоть написано было явно на кириллице. Бросались в глаза нелепые штампы "необходимо проработать вопрос о дальнейшем ужесточении режима", "довожу до сведения высокоуважаемой комиссии факты нарушения", "надлежит неустанно бороться и неукоснительно соблюдать" и прочее канцеляризмы.