— Именно. Фальшивая фальшивка, — ответил он и повернул кран с горячей водой.
К собственному удивлению, я понял, что верю ему — по крайней мере не отмел его слова с ходу.
— Ну ладно, если вы и впрямь демон, — сказал я, — почему вы не вселяетесь в других людей? Ведь стоит вам переселиться в кого-то еще, как это тотчас расставило бы все по своим местам.
ВАЛИС ответил, глядя на меня в зеркало, пока умывался. Рядом с его бледным лицом поднимался пар. Судя по всему, температура воды его не слишком беспокоила.
— Божественное вмешательство это не всегда божественное вторжение. Я вторгался в жизнь Фила двадцать два раза. Девятнадцать раз это вторжение сводилось к банальной передаче информации, сжатой в шифрованные сигналы, которые повлекли за собой неспособность забывать.
Я непонимающе заморгал.
— Анамнез. Память обо всем и вся.
— А… понятно…
— Пару раз мне пришлось прибегнуть к более радикальным действиям. Первый раз он попытался наложить на себя руки, — продолжал ВАЛИС своим искусственным голосом. — Я был вынужден схватить его тело, написать на ладони номер телефона реанимационной службы и вернуть его к жизни. Но настоящее перевоплощение состоялось в 1982 году. У Фила случился инсульт, за которым последовала остановка сердечной деятельности. Это был его третий и самый сильный сердечный приступ. Чтобы заставить его сердце забиться вновь и восстановить подачу крови в мозг, мне пришлось взять полный контроль над его жизненно важными функциями. Я был вынужден инсталлировать голографический фрагмент моего сознания.
— То есть вы в него окончательно вселились.
ВАЛИС стряхнул с рук воду — два быстрых движения запястьями — и взял из пачки бумажное полотенце. Снаружи кто-то что-то крикнул, но слов я не разобрал.
— Я продолжал массировать его сердце, накачивал ему легкие. Я боялся, что если надолго оставлю его тело, он умрет.
— Хорошо, но… — Я покачал головой. — Зачем?
Я даже усмехнулся.
ВАЛИС смотрел на меня спокойно, отчего я рассмеялся снова.
— Почему вы не дали ему умереть? Ведь он был в преклонном возрасте, верно я говорю? Что хорошего в том, что вы теперь разгуливаете в его теле?
Он наклонил голову и улыбнулся.
— Этот вопрос вынуждены задавать мы все.
ВАЛИС открыл дверь туалета, и внутрь ворвался шум бара — чьи-то возмущенные крики, свист, улюлюканье. Где-то что-то разбилось — наверное, стакан. Наткнувшись на что-то твердое, он явно разлетелся на сотни мелких осколков.
ВАЛИС придержал для меня дверь. На другом конце зала мужчина с голой грудью, поджав под себя ноги, раскачивался на полке для винных стаканов. Точно такая же полка на противоположном конце барной стойки уже была сорвана.
Раскачивающийся мужчина был в одной лишь набедренной повязке, кое-где украшенной листьями. Лицо выкрашено красной краской, из волос торчали небольшие рожки. В свободной руке он сжимал деревянную дудку. Раскачавшись, мужчина отпустил вторую руку, описал в воздухе дугу и приземлился ступнями на круглый стол.
— Эй, друзья, пришло время танцев! — выкрикнул он.
— Господи, прямо как на Олимпийских играх, — заметил кто-то из стоявших поблизости.
Это были те же самые слова, которые Дудочник выкрикнул в 2002 году. Финский конькобежец, Артту Хайкинен, был на последней тысячеметровке своей дистанции в четыре мили, оторвавшись от своего самого ближайшего соперника, и все шло к тому, что вот-вот будет установлен новый рекорд. Неожиданно он сбросил скорость, оглянулся по сторонам и, заметив телекамеры, расплылся в улыбке. Тот, кто шел за ним, начал обгонять его по внешней дорожке. Хайкинен подставил ему ножку, отчего тот отлетел к барьеру, и расхохотался. Затем порвал на груди эластичный костюм и оставил его болтаться, словно вторую кожу. После чего описал круг и скомандовал зрителям, чтобы те танцевали. Хайкинен никогда не оправился от этого позора и больше никогда не принимал участия в соревнованиях.
Теперь большинство посетителей бара спешили выбраться наружу, хотя были и такие, что застыли на месте. Я растолкал напиравшую толпу, пытаясь подойти ближе. Дудочник запрыгнул на высокий желтый табурет, с которого перескочил на спинку дивана, приземлившись рядом с какой-то рыжеволосой бабенкой. Та истошно завопила.
— Я же сказал, всем танцевать! — пояснил Дудочник.
Он рывком поставил ее на ноги и расхохотался как безумный. Женщина, худая и уже не первой молодости, испуганно затрясла головой. По щекам у нее катились слезы.