— Я мысленно представляю Томаса Файнмэна: отглаженный костюм; золотые запонки, которые, наверное, придают ему уверенность в себе; сверкающие часы; безупречная стрижка.
«Я тебя ненавижу», — думаю я вместо Джулиана, потому что он не знает таких слов и не может найти в них утешение.
— Мы слышали, как кричит и плачет брат. Слышали из столовой, когда ужинали. Отец не позволил никому встать из-за стола. Никогда ему этого не прощу.
Последние слова он произносит шепотом. Я нащупываю его руку и сжимаю в своей. Наши пальцы сплетаются, и Джулиан слабо сжимает мою руку в ответ.
Какое-то время мы лежим в абсолютной тишине. А потом у нас над головами слышится тихий шорох, шорох распадается на отдельные ноты, и вот уже слышно, как тысячи капель дождя стучат по мостовой. Вода стекает через решетки, тоненькие струйки со звоном ударяются о старые рельсы и брызгами разлетаются в стороны.
— А потом крики прекратились, — просто говорит Джулиан.
И я вспоминаю тот день, когда мы с Рейвэн по очереди промокали горячий лоб Блу, пока рассвет не начал окрашивать верхушки деревьев, а Блу уже давно похолодела под нашими руками.
Джулиан кашляет, чтобы прочистить горло.
— Потом нам сказали, что это была случайность. Сгусток крови оторвался от места ушиба и переместился в мозг. Один шанс на миллион. Отец не мог это предвидеть. И все равно я… — У Джулиана срывается голос, но он продолжает: — Знаешь, после этого я всегда был очень осторожен. Я старался все делать правильно. Я должен был стать идеальным сыном, образцом для членов АБД. Даже после того, как узнал, что процедура может меня убить. И это не только из-за страха, — Джулиан вдруг начинает говорить очень быстро, — Я подумал, что, если все буду делать по правилам, все исправится. В этом ведь суть исцеления? Дело не только в делирии. Главное — порядок. Это путь каждого человека. Просто иди этой дорогой, и все будет хорошо. Для этого и создано АБД. Это то, во что я верил… во что я должен был верить. Потому что если это не так, то жизнь превратится в… хаос.
— Ты по нему скучаешь?
Джулиан не отвечает сразу, и я понимаю, что его еще никто и никогда об этом не спрашивал.
— Наверное, — помолчав, говорит он. — Я очень долго по нему скучал. Мама… мама сказала, что после процедуры мне станет легче. Что я уже не буду так думать о брате.
— Это еще хуже, — тихо говорю я, — Тогда они уходят по-настоящему.
Я медленно считаю до трех и слышу, как сердце Джулиана стучит у меня за спиной. Мне больше не холодно. Даже наоборот — мне жарко. Мы лежим так близко, наши тела прижаты, наши пальцы сплетены. Джулиан дышит мне в затылок.
— Я больше не понимаю, что происходит, — шепчет Джулиан, — я ничего не понимаю. Не знаю, что будет дальше.
— Ты и не должен ничего знать, — говорю я.
И это правда — туннели могут бесконечно долго извиваться в темноте, но ты должен идти.
Мы снова молчим. Первым нарушает тишину Джулиан.
— Мне страшно, — говорит он.