«Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили... Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором».
Женщина, не дожидаясь моего ответа, присаживается напротив. Мы с Джулианом молчим. Я хочу сказать ей что-нибудь, как-то поблагодарить, но не нахожу нужных слов. И не смотреть на нее не могу, хоть и хочу отвернуться.
— Спасибо тебе,— наконец выдавливаю я из себя.
Мы встречаемся взглядом. У женщины карие глаза с тоненькими, похожими на паутину зелеными прожилками. Она постоянно щурится, наверное, из-за того, что живет в этом странном полуосвещенном месте.
— Сколько их было? — спрашивает женщина.
Я ожидала, что голос у нее такой же деформированный, как лицо, но, оказывается, он высокий и чистый. Красивый. Так как я не отвечаю сразу, женщина поясняет:
— Чужаки. Сколько их было?
Судя по тому, с каким отвращением и злостью и даже страхом она произносит «чужаки», я понимаю, что речь идет о стервятниках.
— Точно не знаю,— отвечаю я,— семь как минимум. Может быть, больше.
— Они появились три сезона назад,— говорит женщина.— Или четыре.— Наверное, по моему лицу видно, что меня удивляют ее слова, и женщина объясняет: — В туннелях не просто следить за временем. Дни, недели... трудно разобраться, пока не выйдешь на поверхность.
— Ты давно здесь? — спрашиваю я, а сама боюсь услышать ответ.
Женщина, прищурившись, смотрит на меня своими маленькими глазами цвета тины. Я стараюсь не смотреть на ее рот и подбородок, именно в этой части ее лицо деформировано больше всего, оно словно уходит внутрь и напоминает увядший цветок.
— Всю жизнь,— говорит женщина.— Или почти всю.
— Как...— Вопрос застревает у меня в горле.
Женщина улыбается. Во всяком случае, мне кажется, что она улыбается. Один уголок ее рта буравчиком уходит внутрь.
— На поверхности нас ничего не ждет,— говорит она,— Ну разве что смерть.
Значит, все как я думала. Что ждет таких детей, если они не спрячутся под землей или не в состоянии бежать в Дикую местность? Наверняка их сажают в тюрьмы или помещают в психиатрические лечебницы. Или просто убивают.
— Сколько живу, туннели всегда были нашими,— говорит женщина.
Мне все еще трудно воспринимать как одно целое этот мелодичный голос и это деформированное лицо. Я фокусирую внимание на ее глазах. Даже в задымленном полумраке я вижу, какие они теплые.
— Люди приходят к нам с детьми. Здесь они в безопасности,— Женщина переводит взгляд на Джулиана, я вижу, что она замечает отсутствие метки исцеленного, а потом снова смотрит на меня,— Ты прошла процедуру. Они ведь так называют это там, на поверхности?
Я киваю в ответ и уже собираюсь объяснить, что со мной все в порядке и я на их стороне, но тут подает голос Джулиан:
— Мы не с чужаками. Нас двое. Мы сами по себе.
«Нас двое».
Я понимаю, что Джулиан сказал так, чтобы успокоить женщину, и все равно эти его слова придают мне сил и помогают избавиться от страха, который засел в груди с тех пор, как мы оказались в туннелях.
А потом я вспоминаю Алекса, и у меня снова становится тошно ид душе. Лучше бы я никогда не уходила из Дикой местности. Лучше бы я не соглашалась присоединиться к Сопротивлению.
— Как вы здесь оказались? — спрашивает женщина.
Она наливает в пластмассовую кружку воду из кувшина и протягивает ее мне. Кружка детская, на ней тусклый рисунок со скачущим оленем. Наверняка эта кружка, уже никому не нужная, как и все здесь, попала в туннели через стоки, как талый весенний снег.
— Нас захватили,— говорит Джулиан, голос его звучит уже более уверенно.— Похитили чужаки.
Он на секунду запинается, и я понимаю, что он вспомнил о беджиках АБД, которые мы нашли в складской комнате, и о татуировке, которую я видела на шее стервятника. Джулиан еще не все понимает, да и я тоже, но я точно знаю, что все это дело рук не одних только стервятников. Им заплатили или должны были заплатить за похищение.
— Мы не знаем почему,— говорит Джулиан.
— Мы пытались выбраться...— начинаю я, но тут вспоминаю то, что недавно сказала нам эта женщина!— Подожди... ты говорила, что, если бы вы не поднимались на поверхность, вам бы было сложно уследить за временем. Так? Значит... выход есть? Из туннелей?
— Я не выхожу на поверхность,— отвечает она.
Слово «поверхность» она произносит так, словно это какое-то ругательство.
— Но кто-то выходит,— настаиваю я.— Кто-то должен туда подниматься.
Должны же они как-то доставать припасы, простыни, чашки, керосин и всю эту разломанную мебель, из которой собирают свои жилища на платформе?
— Да, естественно, приходится подниматься,— просто отвечает женщина.
— А нас можете взять с собой? — спрашиваю я.
Как только я вспоминаю о солнце, о свободном пространстве там, наверху, у меня пересыхает во рту. Я не знаю, что случится, когда мы с Джулианом окажемся на поверхности, и не хочу знать.
— Ты еще очень слабенькая,— говорит женщина.— Тебе надо поесть и отдохнуть.
Я не отступаю.
— Со мной полный порядок. Я смогу идти.
Но при попытке встать перед глазами сразу все плывет, и я падаю обратно.
— Лина.
Джулиан берет меня за руку.
Я читаю по его глазам: «Доверься мне. Все хорошо. Побудем здесь еще немного. Ничего страшного не случится».
Не знаю, когда мы начали понимать друг друга без слов и почему это так здорово.
Джулиан поворачивается к женщине.
— Мы еще отдохнем немного,— говорит он.— А потом кто-нибудь выведет нас на поверхность?
Женщина снова переводит взгляд с Джулиана на меня и обратно. Потом она согласно кивает.
— Ваше место не в туннелях,— говорит она и встает на ноги.
Мне вдруг становится стыдно. Эти люди живут в темноте среди всякого хлама и сломанной мебели, дышат гарью, и все же они помогают нам. У них нет причин помогать, они не знают, кто мы, просто знают, что надо помочь. Смогла бы я поступить так же, будь я на их месте? Не уверена.
Алекс — да. И Джулиан тоже.
— Подожди! — окликает женщину Джулиан,— Мы... мы даже не знаем твоего имени.
На лице женщины мелькает удивление, а потом у нее буравчиком скрючиваются губы — она улыбается.
— Здесь у меня нет имени,— говорит она,— Здесь меня зовут Коин[1].
Джулиан морщит лоб, но я сразу все понимаю. Это имя заразных — оно характерное, его легко запомнить, оно забавное, с налетом черного юмора. У монеты две стороны.
Коин права: в туннелях следить за временем еще труднее, чем в камере. В камере у нас была лампочка: если включена — день, выключена — ночь. А здесь каждая минута превращается в час.
Мы с Джулианом съедаем по три плитки гранолы и еще немного вяленого мяса из припасов, которые мы украли у стервятников. Для нас это настоящее пиршество. Почти сразу у меня жутко сводит живот, и все равно, после того как мы запили все это целым кувшином воды, я чувствую себя намного лучше, чем в последние дни. Потом мы немного дремлем. Джулиан лежит так близко, что его дыхание шевелит мне волосы. И просыпаемся одновременно.
Над нами снова стоит Коин. Она заново наполнила кувшин водой. Джулиан, проснувшись, тихо вскрикивает, потом быстро садится и смущенно оглядывается по сторонам. Он проводит руками по волосам, и в результате они топорщатся в стороны, как иглы дикобраза, а мне вдруг ужасно хочется протянуть к нему руку и погладить по голове.
— Ты сможешь идти? — спрашивает меня Койн.
Я киваю.
— Ну, тогда у меня есть человек, который проводит вас на поверхность,— И снова она произносит «поверхность» так, будто это ругательство или какое-нибудь проклятие.
— Спасибо...
Одного спасибо мало, надо сказать что-то еще.
— Вы не обязаны были... я хочу сказать, мы действительно очень благодарны. Мы наверняка бы погибли, если бы не ты и... твои друзья.
Я чуть не говорю «такие, как ты», но вспоминаю, как разозлилась на Алекса, когда он так выразился обо мне, и вовремя спохватываюсь.
Коин несколько секунд серьезно смотрит на меня, и мне начинает казаться, что мои слова все-таки как-то ее обидели.