«Где я?»
— В гнезде.
Он сообразил, что на самом деле не слышит голоса, нет… тот рождался непосредственно в слуховом центре мозга, как голос Корабля… но это говорил не Корабль.
Но не верить глазам он был не в силах. Щупальце дирижаблика касалось его руки, с другого капало за шиворот. Вокруг были джунгли. Возможно, в бреду исполнилась самая сокровенная его мечта: легендарное прибежище, земля, текущая молоком и медом, где нет тревог и нет хода времени: Эдем.
«Я спрятался в собственном бреду, потому что Корабль решил уничтожить всех нас!»
Он снова глянул на укутанные туманом джунгли — пестрые купы деревьев, оплетенные лианами, расцвеченные странными цветными пятнами.
— Чувства не лгут тебе, Раджа Томас. Это настоящие деревья и лозы. Видишь — цветы?
Пятна были соцветиями — алыми, лиловыми, ниспадающими водопадами золота. Они были так совершенны, что казались хрупким порождением фантазии.
— Нас цветы радуют.
— Кто… говорит… со мной?..
— С тобой говорит Аваата. Аваату восхищают также жито и маис, яблони и кедры. Аваата насадила здесь то, что ваш род оставил и отбросил.
— Кто это — Аваата? — крикнул Томас нависающему над ним дирижаблику, опасаясь, что уже знает ответ.
— Се — Аваата!
Видения захлестнули его: планета, кружащая от тьмы к свету, утесы Черного Дракона и равнины Яйца, моря и горизонты — мятущееся множество, превосходившее способности Томаса к восприятию. Он попытался изгнать образы Авааты из своего рассудка, но те не уходили.
— Дирижаблики… — прошептал он.
— Зови нас лучше «Аваата», ибо мы едины во множестве.
Видения отступили.
— Аваата приносит тебе на помощь Паниля. Видишь?
Томас оглянулся. Из синего тумана выступил еще один дирижаблик, поддерживавший одним щупальцем нагого Керро Паниля — тот плыл в воздухе, как остаточное изображение в кадре. Дирижаблик уронил его почти над самой землей. Поэт приземлился на ноги. Когда он шагнул к Томасу, под ногами его явственно зашуршал песок. Керро был реален, он не погиб на равнине и не был убит дирижабликами.
— Это не бред, — проговорил Керро. — Помни. Никакой фраги не существует. Это — самообмен.
Томас поднялся на ноги, и щупальце потянулось ему вслед, не отпуская его запястья.
— Где мы, Керро?
— Как ты и предположил — в саду Эдемском.
— Ты читаешь мои мысли?
— Не все. Кто ты, Томас? Аваату твоя загадочная природа весьма интересует.
«Кто я?»
— Я — гонец с дурными вестями. — То, что занимало мысли Томаса, сорвалось с языка первым. — Корабль намерен покончить с человечеством. У нас осталось… менее семи суток.
— Но почему?
Керро остановился менее чем в шаге от Томаса и склонил голову к плечу. Лицо его светилось веселым лукавством.
— Потому что мы так и не научились богоТворить.
Забытый язык нашего зверского прошлого понуждает нас поверять себя. Не ответить на вызов — значит отступить. А что этот величайший вызов, как не энтропия, те барьеры, что стоят на пути распространения жизни, ограничивая количество доступной энергии?
Мгновение, показавшееся ей очень долгим, Хали неподвижно стояла в проходе, глядя на Мердока и оружие в его руке — смертоносный лазерный скальпель. Прямо за его спиной виднелся люк в восьмой док, где были грузовик и спасение. Оставалось меньше двух минут до того, как автопилот понесет челнок из дока, выводя на орбиту неторопливого сближения с Пандорой. Хали взглянула на Ваэлу — та по-прежнему без сознания. Но куда направлен скальпель, было ясно. Хали телом заслонила лежащую от Мердока. Ферри беззвучно всхлипнул.
Не сводя взгляда со скальпеля, Хали прокашлялась.
— Эти штуки, — голос ее был на удивление спокоен, — предназначены, чтобы спасать людей, Мердок, а не убивать.
— Избавившись от этой таоЛини, я спасу чертову уйму народу!
Слова Мердока напомнили Хали тот миг, когда Корабль позволил ей столкнуться с вонючим у лобного места.
«Корабль!» — безмолвно взмолилась она.
Нет ответа. Все зависело только от нее самой.
Ферри остановил каталку в двух шагах от Мердока и замер, мелко дрожа.
Мердок взмахнул скальпелем.
— Скальпель придуман, чтобы иссекать из здорового тела противоестественные нарастания. Она… — Он пронзил взглядом спящую Ваэлу, — оскверняет всех нас.
И снова из глубин памяти поднялись лица вокруг лобного места — исполненные страстей глаза, пылающая в них едва сдерживаемая жажда насилия. У Мердока было такое же лицо.