Хали поднялась, не отходя от носилок, где спал ее пациент. Она чувствовала себя опустошенной и озлобленной, лишенной привычной роли.
«Так это я должна была объяснить им?» — вопросила она мысленно у проплывающей в вышине громады.
— Покажи им, Экель!
Хали гневно бросила в поток всеобщего сознания образ распятия.
— Корабль! — вскричала она. — Так было и с Иешуа? Неужели он всего лишь пылинка одного из Твоих снов?
— А какая разница, Экель? Разве оттого, что сказка — ложь, преподанный ею урок менее ценен? Случай, которому ты стала свидетелем, слишком важен, чтобы обсуждать его на уровне «было — не было». Иешуа жил. Он был воплощением совершенного добра. А как можно познать подобное добро, не испытав его противоположности?
Тень уплыла в сторону скал, а с ней уплывали вдаль последние осколки прежнего человечества — натали, сторожа гибернаторов, рабочие гидропонных садов…
— Корабль уходит, — проговорила Легата, становясь рядом с Панилем.
И при этих словах она, как и все на равнине, ощутила полыхнувшее в мозгу знание. Последний дар Корабля — его архивы, все прошлое человечества, спрессованное в одну долгую мысль, в одну живую клетку.
— Мы вышли из колыбели, — проговорил Керро. — Теперь нам идти самим.
— И сосцы более не напоят нас, — присоединилась к ним Хали.
— Но слово «одиночество» устарело навек, — заметил Керро.
— Может, так и расширяется Вселенная? — спросила Легата. — Может, это боги бегут, оставив позади дело рук своих?
— Боги задают иные вопросы, — ответил Керро. Он посмотрел Хали в глаза. — Ты стала повитухой для всех нас, когда принесла в мир Ваату и место лобное.
— Ваата пришла сама, — поправила поэта Хали, беря его за руку. — Есть силы, которым ни к чему повитуха.
— Или кэп, — добавила Легата и улыбнулась. — Но эту роль мы уже знаем, верно? — Она покачала головой. — У меня только один вопрос остался: что сделает Корабль с теми, кто остался там, на борту?
Она ткнула пальцем в исчезающую в вышине махину.
И тогда голос Корабля в последний раз наполнил мысли всех стоящих на равнине, чтобы, стихнув, навеки остаться в памяти:
«Порази меня, Святая Бездна!»
Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом
Эффект Лазаря
Брайану, Брюсу и Пенни —
за те годы, когда они ходили на цыпочках,
покуда папа пишет.
Фрэнк Герберт
Всем целителям, что облегчают наши страдания;
всем, кто кормит ближних прежде, чем требовать от них добродетели;
всем нашим друзьям — с любовью и признательностью.
Билл Рэнсом
Анналы утверждают, будто двойная система неспособна поддерживать жизнь. Но мы нашли жизнь здесь, на Пандоре. За исключением келпа, она была враждебной и смертоносной — но все же это была жизнь. Гнев Корабля тяготел над нами, ибо мы уничтожили келп и нарушили равновесие этого мира. Мы, немногие выжившие, зависим от бесконечного моря и от ужасных причуд двух солнц. То, что мы вообще выжили на наших хрупких клон-плотах, проклятие в той же мере, как и победа. Это — время безумия.
Дьюк почуял запах горелой плоти и паленого волоса. Он чихнул, снова чихнул и заскулил. Его единственный зрячий глаз слезился и болел, когда он попытался открыть его рукой. Его мама была вне. Слово «вне» он мог произнести, хотя не мог бы точно определить местоположение и форму этого «вне» — только знал смутно, что живет на клон-плоту, принайтованном к черному каменному утесу, единственному остатку суши Пандоры. Еще он мог выговорить «Ма» и «горит».
Запах гари усилился. Это его напугало. Дьюк раздумывал, не должен ли он что-нибудь сказать. По большей части он не говорил: мешал нос. Зато он мог высвистывать носом, и мама его понимала. Она свистела в ответ. У них было более сотни таких свистослов, понятных им обоим. Дьюк наморщил лоб. Это движение заставило его толстенький носик развернуться, и он засвистел — по началу вопросительно, чтобы узнать, нет ли ее поблизости.
«Ма? Где ты Ма?»
Он пытался уловить шлепанье босых пяток по мягкой палубе плота, которое он не спутал бы ни с каким другим.
Запах гари заполнил его нос и заставил его чихнуть. Дьюк слышал шлепанье множества ног в коридорах — столько ног ему и слышать-то не доводилось — но ни одни из них не принадлежали Ма. Раздавались крики — все сплошь слова, которых Дьюк не знал. Он сделал глубокий вдох и издал самый громкий свист, на какой был способен. Его тоненькие ребра мгновенно разболелись, а голова закружилась от резонанса.