— Свои отдала, — сообщил Боцман, Тормоз мерзко хихикнул, девицы поддержали.
— Неужели взяла? — поинтересовался я, стараясь припомнить, какие именно тома он унес с собой.
— Ха!..
— И Тертуллиана взяла?
— Не веришь?
Я развел руками:
— Верю, потому что это абсурдно.
— И посуда есть.
«Приличный мужчина» достал из кармана пальто пластиковый стакан. Первому налили мне. Я хотел было переадресовать стакан дамам, но потом сообразил, что галантность могут счесть за издевательство. Выпил, бросил в рот чипсовую чешуйку, подбросил еще бумажных дров в огонь.
— Ты был прав, — выдохнул мне в ухо Боцман.
— Что ты имеешь в виду?
— Выпивку и еду, — хихикнул в ответ «приличный мужчина», принимая стакан в руки.
— Она не библиотекарша.
— Да?
— И не Люська.
— Да-а?
— Она с-с-сука зеленая! — хором высказались дамы.
Боцман показал левый кулак теням подземелья, и они пока смолкли, ожидая водки.
— У нее просто дома библиотека. Хорошая. Но у тебя лучше. И зовут ее Люсьена Игоревна.
— Люська она, с-с-сука… — просипела первая выпившая тень.
Тормоз открывал уже вторую бутылку.
— Ты был прав, Мишель. Ты всегда прав, я ведь слежу за тобой. Давно.
— Да-а? Зачем?
Боцман закрыл глаза и расплылся в улыбке, прямо Будда.
Ты ведь не простой мужик, не простой. У тебя все по науке.
— Не понимаю.
— Понимаешь, Мишель, понимаешь. Я долго не мог просечь, в чем дело, а потом дошло.
— Что? — спросил очень заинтересованно интеллигентный товарищ. — Что ты понял?
— Она, с-с-сука, никогда не дает в долг.
Боцман поднял палец к быстро меняющемуся небу:
— Главное — система. Я подсчитал.
— Что тут подсчитывать, прикинь, пьем всего по второй! — подпрыгнул на месте Тормоз.
— А сегодня праздник, праздник!.. — запела вдруг вторая ночная красавица. Оказывается, пока ее товарка сипела про «суку», она боролась со рвущейся обратно первой рюмкой, наконец окончательно вдавила ее внутрь и обрадовалась по этому поводу. — А сегодня праздник, праздник!
— Какой еще праздник? — неприязненно спросил Боцман.
— Рождество, — сказал я.
Первая девица схватила яйца Люсьены Игоревны и закричала:
— Христос воскрес, Христос воскрес! Давай побьемся.
— Какой Христос! — заржал «интеллигент».
— А что, разве не Христос? — удивилась девица, и все посмотрели на меня.
Человек, поставивший столько водки, по-всякому главный авторитет за столом. Я вынужден был кивнуть:
— Христос.
— Вот видишь, видишь!.. — запрыгала на костлявой заднице богобоязненная женщина.
— Да ты что, Мишель! — вылупился на меня Боцман, отводя в сторону руку с бутылкой.
— Сегодня не Пасха, конечно. Само собой, Рождество, но тоже Христово же.
— Вот-вот, это правильно, блин, а то я уж подумал, что ты, Мишель, того, переучился от своих книг.
Чтобы еще сильнее утвердиться в роли ученого и знатока, я стал развивать тему дальше. Что Рождество католическое, ибо справляется по григорианскому календарю, а наше будет только через две недели, шестого то есть января, потому что календарь у нашей церкви юлианский. Как неистребимо суетен человек. Вот даже сидя на пороге смерти, может быть, он заботится о поддержании своей ничтожной репутации среди народа-богоносца. Видите ли, какой-то Леша Боцман усомнился в глубине моих знаний, и я уже кидаюсь грудью на амбразуру.
— А Пасха совсем тут ни к черту, хотя, Господи прости, тоже важно знать, почему наш календарь…
— Юлианский? — деловито уточнил Тормоз.
— Да, юлианский, почему он правильнее, чем григорианский, то есть ихний, хотя ихний все же точнее нашего. И это связано с Пасхой. И с нашей, и с еврейской.
— А бывает еврейская Пасха? — спросил «интеллигент» с непонятным неудовольствием.
— Да, и сначала была только одна еврейская, потом уже наша, и совсем по другому поводу.
— Я же говорил, наука! — громко сказал Боцман, и с таким видом, как будто он имеет какие-то особые отношения с глыбой знаний, сидящей рядом с ним.
— Еврейская Пасха это как бы Ветхий Завет, а христианская, наша то есть, Пасха — это Новый Завет. Евангелие. Благая Весть.
Все кивали в ритм каждому слову, и выражение их лиц как бы говорило: не фига себе!
— А христианская — это, значит, наша?
— Да.
— А католическая — тоже христианская?
— Тоже христианская.
— Значит, католическая — наша?
— Нет.
Они все были потрясены. С того момента, как они перестали понимать, что я говорю, их вера в неколебимость моих знаний утвердилась окончательно. Кроме того, все они могли видеть в окно моего кабинета, сколько у меня книг на полках. Теперь, правда, их стало чуть меньше.