– Магрит, во имя всего…
– Ты даже не потрудился сделать вид, что она тебя заботит! – я всё-таки добиваю его. добиваю словами. Люди так тоже умеют, и мне нравится это оружие. Иной раз оно сильнее магии, только, жаль, не всегда доходят силы и время. Ударить магией проще, чем подбирать убийственные слова. Но мне некуда было спешить сейчас, и я взбесила Ричарда. Взбесила правдой.
Мгновение, и стол между нами грохнул, рассыпаясь на тысячу и одну щепку. Красивый пазл! Жаль, что никто его толком не восстановит…
Но ещё одно мгновение и тёплый вихрь магии уже меня давит к стене, и Ричард нависает надо мной:
– Она всё равно моя дочь! Слышишь ты? Ты не имела права забирать её, ты…
Магия душит меня, но я не сопротивляюсь, я смотрю в глаза Ричарда – такого жалкого, прячущего за бравадой магии всю свою трусость и всю правду о себе, и не сопротивляюсь. Я сильнее.
– Трус! – хриплое слово срывается с губ.
Хриплое, но верное и хватка магии расступается. Я падаю, хватая ртом воздух, щепки тут же цепляются ко мне, отряхиваюсь. Ричард рывком поднимает меня.
От него отчётливо пахнет алкоголем – неудивительно! Этот запах часто сопровождает трусов, и в особенности тех, кто не просто труслив, но и жесток. Но что неожиданно – от него ещё пахнет, едва уловимо, ивовым настоем.
Спать не может? Как я?
– Она моя дочь, – повторяет Ричард, не глядя на меня. он смотрит в пол, в нём, видимо, больше смысла. – Единственное, что у меня осталось из хорошего. Да, я мечтал, что моя дочь будет великой ведьмой, и я не знал как быть, когда оказалось, что она, как человек, даже умрёт раньше. И тут де Рэ со своими идеями и множеством редких артефактов, и ты с заботой о ней. Я не был…нет, не так.
– Никак, Ричард, – поправляю я, – никак. Ты не найдёшь слов для того, чтобы оправдаться передо мной, но, на твоё счастье, тебе и не надо ждать моих прощений.
– Надо! – в нём бешенство магии. В глазах плещет неукротимая, рваная, нервная сила. Как же его штормит-то! в самом деле, что ли, не спит? или болен от нервов? – Надо! Я втянул тебя в это. Было время, когда мы могли быть друзьями.
Было, и я чувствую комок в горле, когда он говорит об этом времени. Там была Габи. Там было моё агентство. Там было что-то, что давало мне силу выдерживать свалившуюся бессонницу и улыбаться. Там были люди, приходившие за помощью к магии, попавшие в разные ситуации, и пустые расчёты о том, сколько клиентов нам нужно, чтобы оплатить отопление и водопровод с арендой…
Там была другая Магрит, а Магрит сегодняшнего дня смотрит на неё в глубины памяти с недоумением и не верит – неужели это была она? Такая веселая и такая бесшабашная. И…какая-то ещё, найди бы это слово в себе.
Почему-то на ум мне идёт только «весенняя», и тотчас в противовес этому определению выходит новое: «осенняя».
– Мы могли быть на одной стороне, могли быть друзьями, – повторяет Ричард. Его это гнетёт. Он тоже другой. Он изменился, и это изменение никогда не сделает его прежним.
Я хочу его убить и пощадить одновременно. двойственная природа ведьм! что ж, в любом случае, это будет защита. Защита от самого себя или защита от меня.
– Мы и сейчас друзья, Ричард, – я говорю с ним предельно мягко, как говорят только с больным, – потому что только друг может сказать тебе что ты скотина, последняя скотина, и сказать не из зависти, а по истине.
Он усмехается.
– Не спорю. Но ты не была на моем месте. ты никогда не имела семьи.
Он осекается. Магрит из весны это бы задело, но я уже в осени и потому киваю:
– Ты прав. Я имела какое-то недоразумение на замену. И ты, глядя на меня, ещё в годы Академии глядя, должен был понять, что нельзя бросать девчонку одну.
Поймать удар и обернуть его против врага – мне нравится такая тактика! Она обещает многое…
Ричард шевелит губами, но слов я не слышу. Он ругает меня или, быть может, себя – неважно.
– Что дальше? – мне неинтересна лирика, мне интересен факт. – Ну хорошо, ты нас нашёл, а дальше что?
– Моя дочь отправится в мир людей. В закрытый пансионат для девочек. Ты с ней не пойдёшь, я договорился…там её введут в курс дела. Лучше сейчас, пока она совсем не выросла. Пока она адаптируется.
Он даже встаёт, чтобы пойти из комнаты туда, где спит (хотя вряд ли – мы шумим!) его дочь.
Но я не для того терпела его общество, чтобы так легко его отпустить и потому сиреневая вспышка преграждает ему путь. Легкий намёк на то, что я возражаю, не более, никакой грубости.
– Да ну? – удивляется Ричард, но оборачивается, – у тебя есть план лучше?