Периферийным зрением Скиттлс заметил движение за спиной, он даже инстинктивно вскинул руки, но у него просто не было шансов. Мокрая петля уже опоясала шею и неумолимо сжималась. Шелковый галстук – изобретение Зеке. Помнится, тот утверждал, что нет ничего прочнее мокрого шелка, к тому же считал это своеобразной фишкой – убивать стильно, красиво, со вкусом. Он пришел, судя по всему, с уже смоченным в виски орудием убийства, значит у Скиттлса не было шансов, он был обречен еще до того, как распахнулись двери.
Петля сдавила шею, Эзекиль слегка направил ее вверх, сдавив намертво челюсти. Руки жертвы судорожно пытались нащупать полоску ткани (интересно, а какого цвета крават лишит его жизни?), сжимающую трахею. Первая инстинктивная реакция. Скиттлс быстро осознал бессмысленность этой затеи и попытался дотянуться до глаз Эзекиля, тот ушел отрепетированным наклоном назад, ни на миг не ослабляя хватку. Скиттлс, ощущая каждой порой тела увядающую жизнь, предпринял атаку на руки душителя. Царапая и рвя кожу, он, угасающим сознанием, понимал, насколько это безрезультатно – загрубелая, словно выдубленная кожа рабочих ботинок, принимала борозды ран, не принося никакого дискомфорта Зеке.
Кто-то с силой дернул его руки к груди. Роман. На ноги кто-то сел, наверное, Трой, сил смотреть не было – глаза закатывались. Если до этого Скиттлс чувствовал лишь колоссальное давление челюстей и запавший язык, то теперь ощутил горячий жар удушья. Кажется, он обмочился. Послышалось чертыхание Троя. Старый, умудренный голос издал звук, с которым песчинки песочных часов перетекают в нижний сосуд:
– Ничего, малыш. Мертвецам неведомо бесчестье.
Скиттлс не сопротивлялся. Светлая точка улетала ввысь, или это он несся вверх. Начались конвульсии. Он ощутил их. А потом его заволокла всепоглощающая тьма, не предвещающая ничего. Гул смерти прервался – не слышно ни кряхтения Зеке, ни ругань Троя, не ощутим уже легкий аромат виски, исходивший от галстука (наверное, фиолетового). Все заволокла тьма.
15
Бесчисленное множество поэтов и писателей сотнями лет пели осанны первым лучам утреннего солнца и ласковым дуновеньям предрассветного ветерка. Тысячи их сравнивали эти минуты с зарождением новой жизни, со снисхождением вдохновения с небес, с триумфом света над тьмой. Многообещающая новизна, пронизанная утренней летней свежестью. Прилив, смывший все тревоги прошедшего дня. Песня, несущаяся по миру, возвещающая о том, что жизнь продолжается.
Я не чувствовал ничего из перечисленного. В глубине души, я ощущал, что те люди, что начинали свое бесцельное хождение там, внизу, у подножья моего убежища. И это вызывало во мне нарастающее раздражение.
Никогда прежде я не задумывался о том, насколько быстро нагревается крыша. С первыми лучами солнца я очнулся от крепкого сна, моим будильником стали раздражающие солнечные лучи и томительный жар, исходящий от поверхности, на которой я спал. Голова раскалывалась на части, ломило спину от бездвижного пребывания на жестком и неудобном ложе, которое я соорудил из своих тряпок.
Матерясь и отплевываясь, я перетащил свои вещи в тень и завалился досыпать. Потом снова. И еще раз. Долбанное, безжалостное солнце преследовало меня. В последние сутки мои преследователи могли бы выстроиться в весьма длинную очередь.
Если бы кто-то сейчас задал мне обычный, ординарный вопрос «как спалось». Я бы впал в ступор. А потом сказал бы, что спал хорошо. Крепко, как младенец. Не просыпался, не видел лица мужчины из туалета, старушки из пригорода, испуганного клерка из подворотни, даже толстухи, которую встретил возле банкомата. Моя совесть не бередила меня. Муки, страдания, терзания. Все это не проникало в безмятежность моего сна.
Проблемы начались утром. Проблемы в моей голове.
Как порой бывало в прошлом, ты просыпаешься утром с похмелья, и первая мысль в твоей голове – что произошло в реальности, а что – плод отравленного алкоголем мозга. И, хотя вчера я не пил, за что корил себя, скрутившись калачиком на остывающей, чужой крыше, раз за разом, мысленно возвращаясь в магазинчик индуса, где, уходя, я хватаю бутылку бурбона, но ощущения были схожими. Я долго лежал, выуживая из памяти моменты предшествующего дня, с зыбкой надеждой, что все они окажутся лишь результатом бурного воображения, спровоцированного попойкой.