– Гомобол?! – Эмили покатывалась на сиденье от хохота.
– Посуди сама. Ноги даны нам природой для одной простой функции – передвижения. Ходьба, бег, что там еще? А теперь назови мне еще одну игру, помимо гомобола, в которой используются ноги. Черт, назови хоть одну вещь, которую ты можешь сделать ногами.
Эмили хохотала:
Господи, Рассел, да что там у тебя в голове творится. Тебе самому с собой наедине не страшно?
– Нет таких занятий. Ногами – ходят! А соккер строится на использовании ног, то есть игроки в это богопротивное занятие пользуют части тела не по назначению. – они остановились на светофоре, Джефф наклонился к смеющейся Эмили, и заговорщицки прошептал: – а знаешь, кто еще использует части тела не по назначению? Геи!
– Джефф, поверни за светофором направо, – сквозь новый приступ смеха произнесла Эмили.
– Ага. Так вот, я не хочу потом терзать себя мыслью кто из них муж, а кто жена, я стар и старомоден для этого. А все началось с футбола.
– Здесь паркуйся. – Эм показала пальцем на стоянку возле непримечательного здания с вывеской «У Эбби», – Хочешь бесплатный совет? Никогда, слышишь никогда больше, никому не рассказывай это. Особенно, нашему психологу. – улыбаясь сказала Эмили, открывая дверь.
– Думаешь подумают, что я псих?
– Думаю у твоего собеседника у самого крыша поедет. Это у меня уже иммунитет.
– Рэндалл! – закричала Эмили, войдя внутрь.
– Нэнси Дрю! – воскликнул здоровяк за стойкой.
– Где у вас уборная?! – копируя их вскрикнул Джефф.
– Туда. – показала Эм и пошла к Рэндаллу, расставив руки для объятий.
– Малышка, Нэнси, ты еще помнишь те движения, которым я тебя учил? – Джефф пошел по направлению к туалету, стараясь не прислушиваться к разговору. Ему быстро стало ясно, что Эмили хотела сюда не из-за пирога, и что с этим местом у нее связаны какие-то воспоминания, к котором он, Джеффри Рассел, не имеет никакого отношения. Он вдруг ощутил иррациональную ревность и что-то похожее на обиду. Словно он оказался на свадьбе бывшей.
В закусочной было пусто, лишь на одном столе лежали очки и стояла тарелка с омлетом и чашка с кофе. Джефф открыл дверь уборной. В нос ему ударил сигаретный дым. Подойдя к писсуару, он расстегнул ширинку. Он никого не видел, запах дыма усилился, видимо парень курит в кабинке.
– Приятель, а на улице покурить нельзя было? – недовольно и громко сказал Джеффри.
– О, это же моя любимая песня, прибавь немного! – попросила Эмили Рэндалла и игриво рассмеялась, начав тихонько подпевать и вилять бедрами, совершая ритмичные пассы руками в такт “Сельским дорогам” о которых пел Джон Денвер.
17
В голове яркими вспышками возникали и исчезали слова. Из-под дальних крыш, с мансардных, забытых этажей моего сознания вязкой жижей стекали обрывки музыки. Звон и темнота сплелись в единоутробном, инбриндинговом симбиозе. Хаос возникал и сразу таял.
Туннель света, влекущий к себе, материализовывался и расползался в окружающем мраке. Время взрывалось пыльным грибковым маревом отравленных спор. Время текло ртутным ручейком по бархату девственной кожи. Империи возникали и рушились, черные дыры сжирали материю, песок струился сквозь пальцы со стеклянным звоном, разрезая кожу на миллионы крохотных борозд, сочащихся зловонными испражнениями переваренной боли.
Светлый коридор возникал на периферии горизонта событий, расползаясь бесконечной исчезающей паутиной, уходящей в бесконечность. Никто не звал. Никто не манил к себе. Ангелы не трубили. Глубокий, пронизывающий душу голос не приказывал вернуться назад дабы искупить грехи и не влек за собой к вратам Эдема. Боль, невыносимая тишина, разрывающая перепонки, отчаяние…
Свет обжег. Наконец-то, видения стали осязаемыми. Солнечный луч воткнулся льдиной в мою глазницу. Звуки города доносились до меня с нарастающим шумом, словно миллиарды всадников, приближающихся к крепости. В один момент все сошло к одному – зрение и слух, ведомые болью, пробились к изможденному сознанию, выворачивая его наизнанку.
Я приходил в себя. Медленно и мучительно. Реальность постучались сначала в ребра. Судя по всему, они были сломаны. Не знаю, сколько их было сломано, но уж точно не одно. Каждый вдох давался мне с трудом и болью, заставляя пожалеть о возвращении к жизни.
Резкий спазм заставил меня перекатиться на бок и изрыгнуть желчь на грязный асфальт. Конвульсивные потуги в дуэте с острой болью в груди и боках обернулись настоящей пыткой. Я часто слышал, что люди говорят, что «чуть не выблевали внутренности». Всю жизнь для меня это было фигурой речи, нелепой метафорой. Сегодня же такая формулировка бесцеремонно постучалась в мою реальность. Клянусь, закончив, я ожидал увидеть возле себя кровавые ошметки своего желудка, селезенки и еще чего-то.