Но, разлепив единственный глаз я с удивлением увидел лишь грязно-желтую лужу желчи. И она была девственно-желчного цвета, без единого сгустка крови. В тот момент, это мне показало таким чудом, что на секунду я уверовал в бога.
А чего еще от меня ожидать? Секунды назад, я был фактически при смерти, или как еще назвать чувство, которое испытывает человек, которого, на полном ходу, переехал товарняк. А потом вернулся и переехал еще раз. И еще раз. Мне было очень-очень плохо. Правый глаз не открывался. А может его уже и не было вовсе – я боялся смотреть на свое отражение в лужах сомнительной жидкости, окружавших меня. Относительно ребер и грудной клетки я уже жаловался, но дышать было настолько болезненно, что не грех пожаловаться еще раз. Голову я воспринимал как чайник викторианской эпохи, который упал с нижних слоев атмосферы на мостовую. А потом по нему проехался товарняк. После чего чайник склеили и водрузили мне на плечи. И теперь меня терзало ощущение, что соверши я одно неаккуратное движение, как вся эта хлипкая конструкция рухнет на земь, разлетевшись на кусочки столь мелкие, что найти их не осилит ни королевская конница, ни королевская рать.
Я перекатился на живот, застонав от резкого укола в боку, оперся на локти и попытался стать на колени. Как только мне начало казаться, что у меня это получается, правая рука дрогнула, и я уткнулся лицом в лужу желчи, издав жалобный, полный страдания вскрик. Это о себе напомнил сломанный нос, встретившийся с асфальтом.
Все еще ощущая себя отколовшимся фрагментом окружающего мира, я оторвал лицо от земли и, невероятным усилием воли, сумел встать на колени и выпрямить спину. Если бы в олимпийских играх была дисциплина «за преодоление», я был бы увешан медалями.
Перед глазами (глазом) заплясали разноцветные точки, на миг я преисполнился уверенностью, что сейчас снова рухну и больше не встану, но сумел удержаться. Дымка рассеивалась, а в горле застыл крик боли.
Простояв так несколько минут, я мобилизовал остатки духа и медленно, словно разминируя ядерную боеголовку, я поднялся на ноги. Меня штормило, в теле заныла каждая косточка, каждая мышца, мириады синапсов спешили сообщить мозгу, что мои дела из рук вон плохо. Я привалился к кирпичной стене, судорожно хватая воздух и пытаясь не сойти с ума от болевых импульсов.
Сука, тварь, отродье, подонок, сволочь. Я перебирал ругательства, пытаясь подобрать наиболее подходящее для моего вчерашнего знакомого. Какого черта?! Зачем так поступать? Я ведь отдал этому ублюдку деньги. Ну, допустим, он хотел меня ограбить, но зачем было избивать меня с таким остервенением?!
Неожиданно мои колени задрожали, а ноги подкосились – я вспомнил о камне. Перед тем как отключился я увидел, что это выродок взял камень. Холодок, пробежавший от макушки до пят, заставил меня забыть о боли. Я глянул в сторону и увидел камень Фунтов пять, не меньше. Булыжник не был окровавлен, значит эта скотина им все-таки не воспользовалась. Я, стоящий здесь, являюсь лучшим тому доказательством.
Наверное, самое время принять Иисуса, нашего спасителя.
Интересно, а церковь примет раскаявшегося убийцу? Ну, в смысле, принять-то они примут, но станут ли они мне помогать? Нет, ну наложат епитимью, заставят разносить журнальчики и приставать к прохожим, но они ведь считают, что суд божий – суд высшего порядка. А значит привлекать меня к ответственности за одно прегрешение дважды – не по-христиански. Наверное, так и есть. Но, проверять на практике взаимодействие церкви и государства мне не хотелось.
Но, все-таки, во сколько поклонов обойдется убийство человека? Нужно запомнить этот вопрос. Если я ничего не путаю, смертникам полагается беседа со священником и, сейчас я вижу, что нам будет о чем поговорить.
Я отлип от стены и, балансируя, встал. Дрожь во всем теле не унималась, но я боязливо сделал шаг, потом другой. Несмотря ни на что, я сохранял способность двигаться, взгляд прояснялся с каждой минутой. В голове стучало, перебивая взрывы боли, одно слово – нерушимый. Название песни, слышанной мною когда-то. “Мои кости в огне, а сердце из камня” – что-то такое в ней пелось. Прямо про меня.
Следующие сорок минут у меня ушло на ползание по грязному асфальту в невыносимых попытках собрать свои вещи, которыми побрезговал грабитель. Гребанный ублюдок растоптал крекеры и вытер ноги о мой рюкзак. Трясущимися руками, не пытаясь утирать бегущие слезы, я запихивал копеечный скарб, ставший за минувшие часы для меня ценнее всего золота мира. Я всхлипывал (или мне так казалось) от жгучей обиды и безысходности. Если бы безысходность нуждалась в визуализации – то он выглядела бы именно так. Униженный, плачущий, избитый мужчина, сгребающий хлам в замызганную сумку.