К ней, аккуратно, блюдя дистанцию, подходит шеф, присаживаясь напротив. Он вкрадчиво, словно разминирует взрывчатку, ищет слова, пытаясь добиться внятного диалога. Показания у нее уже отобрал один из коллег – шмыгающий носом очкарик из отдела убийц, к которому в процессе беседы присоединился мрачный мужчина, представившийся сотрудником внутреннего отдела, так что разговор с шефом носил скорее неформальный характер.
Он все бормотал вариации на тему «ну-ну, все пройдет» и «Джефф был отличным парнем». Эмили, не глядя в его сторону, спросила сообщили ли семье о его гибели. Шеф сказал, что собирается поехать к ним прямо сейчас. Эм повернулась к нему и твердо произнесла: «Я сама». Было что-то в ее голосе, да и во всей ситуации, что не позволило ему отказать. Единственное, лишь прозвучал вопрос может ли она водить, и просьба попытаться успокоится сегодня.
Пообещав прибыть назавтра в участок, детектив Стабле, максимально быстро покинула место трагедии и помчалась к дому Рассела. Но, сейчас, сидя перед лужайкой его дома, Эмили не могла найти в себе силы исполнить свой последний долг перед напарником. Более того, она разрывалась в сомнениях зачем убедила шефа делегировать ей эту скорбную участь.
Никто не обязывал ее к этому, она не была уверена, что это вообще было в рамках инструкции, как и многое, что сегодня происходило. Эм гнала от себя еще и эти мысли. Почему-то алкоголь не принес забвенного облегчения, а лишь, наоборот, вскрыл страхи, стыд, низменные помыслы и странные ощущения, сокрытые в глубинах сознания. Ей стало мерзко. От ощущения самой себя, от всего произошедшего, от случайных прикосновений Джеффа, о мыслях, которые она порой себе позволяла по пути к матери в Теквил, от того, как она вела себя в момент убийства Джеффа, от того, как повела себя потом…
И не было ее вины, по большому счету, ни в чем из случившегося, и, в сухом остатке, ни у кого не поднимется рука бросить в нее камень, обвиняя в непотребном, но алчущие мелкие зубы демонов сомнений, нашедших в себе новые силы подняться из нутра, вгрызались в ее душу. Окурок обжигал кожу, а джин превратился из соратника в противника.
Эмили открыла дверь машины и резко поднялась. Ее качнуло, ухватившись руками за крышу автомобиля и за дверцу, она замерла, обретая баланс, потом, решительным, но неуверенным шагом направилась ко входной двери. Секундная заминка для отряхивания пепла с лацканов пиджака и размазывания остатков туши по лицу. И вот, в уши вдарил приглушенный звук вычурного, старомодного звонка. Словно последний протяжный гудок корабля, идущего ко дну, этот звук на мгновенье вытеснил из головы завывающего Джона Денвера.
Лязг замка, еле слышный скрип петель. Господь еще не настолько возненавидел Эмили – перед ней стояла Аманда, а не Бен.
– Эм… – осеклась Аманда. Судя по всему, вид Эмили говорил сам за себя.
Жена Джеффа замерла. Буквально на глазах, ее кожа побелела, не сделалась бледной, а побелела, словно из нее разом выкачали всю кровь. Из глаз побежали слезы, двумя, неправдоподобно, ровными струйками. Эмили стояла и молчала, не в силах ни пошевелиться, ни сказать хотя бы слово. Она стояла и молчала.
Аманда, с необъяснимой, инфернальной грацией, опустилась на колени, склонила голову и закричала.
19
Я никогда не задумывался о том, насколько сильна может быть тяга человека к жизни. Порой, я размышлял о подобных материях, глядя на объявление о сборе средств на лечение ребенка или помощь безнадежном больным людям. Если такие моменты заставали меня в соответствующем настроении, я долго предавался моделированием эмпатии, ставя себя на место несчастных и, каждый раз приходя к одному и тому же выводу. Это все не имеет смысла. Ну, такие умозаключения, конечно, не относятся к ситуациям, когда человек вышел за рамки медицинской страховки или ему необходима операция в другой стране – это иной случай, хотя все не столь очевидно.
В моей голове все подобные личные трагедии подчинялись цифрам. Математическая вероятность, процент успеха, соотношение затрат к дивидендам. Но, зачастую, на глаза мне попадались истории, шанс позитивного исхода которых, был ничтожно мал. «В рамках статистической погрешности, а значит слишком ничтожный, чтобы его рассматривать» – заключал я подводя черту под оценкой очередной вставки в рекламном блоке.