Именно эту мысль я пытался ей донести. Что вовремя сдаться – тоже победа, а если этот шаг сделан во имя любимых – он вдвойне значителен и милосерден. И, что пользоваться аргументами, особенно неочевидными и рассчитанными на слабость – подлость. Я искренне верил в этот элемент своего мировоззрения.
Еще я верил, что случись со мной подобное несчастье, я буду мирно возлежать в своей кровати, обмотанный трубками капельниц, сжимая в своих руках ладошки детей и внуков, кивая головой на их обещания, что «все будет хорошо» и проявляя заинтересованность в рассказах об «экспериментальных методах лечения» и том, что они «обязательно найдут деньги». А после, лунной ночью, я пойду в пролесок, который, непременно будет рядом с моим домом, и пущу себе пулю в рот, где-то под сенью вековой сосны.
Я искренне в это верил. Это стало для меня своеобразной религией, симбиозом моего цинизма и мизантропии, и, во многом, отправной точкой в построении отношений с окружающими.
В той или иной форме я сотни раз переварил мысли по этому поводу, пробираясь к дому миссис Тилен. Дому, стоящему напротив дома Лии и ее сына Адама. Дому, расположенному через дорогу от дома самых близких мне людей, по сути – моей семьи. Я не признавался себе, но это было и не нужно. Я не хотел произносить в слух, пусть даже про себя, что я продираюсь туда, чтобы найти возможность встретится с Лией, втянув ее в эту кошмарную историю. Поправ при этом всю свою, годами взращённую философию, расколов краеугольный камень своего естества.
А все почему? Потому что, я был на грани, и вот-вот мог свалится вниз. Хотя существовала вероятность, что за краем обрыва меня сразу встретит твердь, а глубокий грозный голос откуда-то сверху скажет: «Падать больше некуда. Ты на дне». Но я рвался вперед, к своему единственному, призрачному шансу. Готовый жертвовать всем и ставить под угрозу самых близких. И все ради чего? Ради проклятой тяги к жизни…
Вдруг я ощутил незнакомое доселе мне чувство – все периферийные переживания и ощущения, как отрезало. Словно хомяк в прозрачном пластиковом шаре, я катил вперед, лишь мельком отмечая происходящее вокруг. Вся палитра боли, что я испытывал, от тупой и приглушенной до яростной, взрывающейся изнутри, от которой темнеет в глазах и пронзает виски, вдруг стала легкой, но навязчивой музыкой на фоне. Как лошадь в попонах я двигался вперед, лишь изредка выныривая из омута отчаяния, чтобы сверить правильность дороги, которая вела меня к дому старой миссис Тилен в тенистом переулке напротив Лии.
Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я проходил все эти стадии одновременно. Сжимая и разжимая кулаки, я продолжал отрицать все произошедший со мной за последние дни события, испытывая злость на себя, на окружающих, на всю свою никчемную жизнь. Безразличие и отрешенность заволокла мое сознание, вгоняя в уныние и шепча подсознанию, что все мои действия не ведут никуда, кроме неизбежного грустного итога. Но, все же я продолжал торг со своей совестью, с тем, что от нее осталось, убеждая ее и себя, что мои действия не так уж сильно противоречат нормам моей собственной этики и моему кодексу восприятия мира. Это не слишком помогало, и принятие пока оставалось самой недостижимой стадией из всех. Хотя, совокупность моих мыслей и действий говорила о том, что принятие я познал, едва ли не первым из этих стадий.
Невероятно, но всего лишь пару десятков часов назад, я крался, вздрагивая от каждого предмета, сочетающего в себе голубой и белые цвета, я чуть не потерял сознание, увидев фоторобот со своим лицом, прятал неукротимый нервный тремор, пряча руки в карманах. Теперь все изменилось.
Я предал себя в управление инстинктам. Мой разум витал в верхних слоях атмосферы, время от времени совершая затяжной прыжок в плотные облака боли. Боль стала моим верным спутником, не отходя от меня ни на шаг, притормаживая час от часу, но следуя за мной в унисон моему сбивчивому ритму.
Я шел пешком знакомыми улицами, и незнакомыми улицами, протаптывая, шаг за шагом, ярды новых дорог в новом для меня городе. Иногда сознание возвращалось ко мне и я улавливал брезгливые взгляды сторонящихся прохожих, один раз мне стало не по себе, когда я ожидал зеленого сигнала светофора на оживленном перекрестке – меня испугало, что какой-то добросердечный полицейский может обратить внимание на избитого грязного бездомного, с желанием помочь. Людей, заполнивших улицы, эти опасения не касались. Лишь однажды, когда я, прислонившись к углу кофейни пытался утихомирить сердечный ритм, ко мне обратилась девушка. Она подошла и, наклонившись заглянула мне в глаза, спрашивая все ли со мной в порядке. Я грубо послал ее. Очень грубо, куда грубей чем должен был. И спешно двинулся подальше, пока еще кто-то не решился поправить карму за мой счет.