Допив горькую жижу растворимого напитка и выкурив очередную сигарету, Эм вздохнула, и мысленно проверила все ли демоны спрятаны в клетках ее подсознания. Все сидели по местам, хотя скрежет скрюченных лап и хтонический вой, ими издаваемый, гулом расходился по телу.
Взяв пистолет, документы на имя Регины Шоу и упаковав портативную рацию в рюкзак, детектив Стабле с тоской обвела взглядом квартиру.
Иногда лучшее решение – не принимать решений. Но, чаще, бездействие – лишь контрольный выстрел в голову.
21
Мир – жуткое и неприятное место. Мы все живем в его недрах, соблюдаем его правила, строим мечты и планы, жалуемся на неудачи и, кажущуюся нам несправедливость, даже не понимая, насколько хрупкой является почва, на которой зиждиться наша реальность. Один нелепый шаг, невероятное стечение обстоятельств, шаг в сторону, поворот не вовремя – и вот уже меняется перспектива твоего взгляда на мир. Ты взираешь снизу вверх на более удачливых соплеменников, раздирая в кровь руки, которыми пытаешься ухватиться за острые края провала, в который провалился.
Я лежал на пыльной кровати, разглядывая причудливый узор трещин потолка и, думал. Сейчас я размышлял о том, сколько нужно времени человеку, которому ампутировали руку, чтобы привыкнуть к своей потере и научится с ней жить. Потом я задумался о роли нелепости в судьбе человека.
Я представлял, как какой-то несчастный идет по улице, у него развязывается шнурок. Секундное дело – зашнуровать ботинок. Но через десять метров, когда он пытается открыть дверь своего офиса, на вывеске ослабевает болт, и… Отрезанная рука и на плейстейшене он больше не поиграет. А ведь, не заметь он развязавшийся шнурок…
И самое страшное в такой ситуации – не ампутированная рука, нет. Самое страшное – остаток жизни, проведенный с тенью нелепости, нависшей над тобой. Какие бы компенсации человеку не выплатить, сколько неподдельной и искренней жалости на него не излей – он всегда, всегда, будет возвращаться к тому злополучному шнурку, к тому гребанному прохожему, что указал на него, и думать, изводить себя мыслями о нелепости и хрупкости этого мира.
Не нужно быть чертовым психоаналитиком, чтобы понять, что все эти мысли роились в моей больной голове неспроста. Естественно, я сублимировал свои переживания, приобретённый опыт прошедших дней, лишь бы сбежать из затхлых стен своего нового убежища и отогнать мысли о Сахаптине.
Механизм диагностики в моем организме был безнадежно сломан. А то, что от него осталось – мигало красным цветом и полыхало одним словом – «безнадега». Хоть это и не медицинский термин, но им можно было характеризовать как мое физическое состояние, так и мироощущение.
Мне казалось, что во время вчерашнего марш-броска я исчерпал оставшиеся ресурсы не только удачи, но и своего здоровья. Тот переход вызывал у меня приступ тошноты и головокружения, лишь только я о нем вспоминал. Сейчас я не мог подняться с кровати. Голова болела так, словно кто-то вогнал раскаленный штырь от макушки до основания черепа. В глазах возникали темные блуждающие пятна, и, казалось, что неведомая сила пересыпает толченое стекло между висками. Тело ныло невыносимой тупой болью, что, впрочем, было к лучшему – когда виски ныли, выдавливая слезы из глаз, я просто бил себя в район сломанных ребер. Более сильный болевой импульс распознавался мозгом как приоритетный и, я получал секундную передышку и возможность убедится, что боль в теле ничем не лучше мигрени.
Но как бы меня не терзали физические страдания, было что-то, что сводило меня с ума куда сильнее. Окно. Большое грязное окно, закрытое старомодными пожелтевшими жалюзи, через которое проникал безжалостный утренний свет и притягательные звуки летней улицы. Меня бередила одна только мысль, что, прильнув к этому окну я смогу утолить жажду, мучившую меня последние дни. В бесконечном перечне своих мучений, информационный вакуум был, пусть, не первостепенным, но не последним. К тому же губительная мысль, хоть на мгновение, увидеть силуэт Лии, сводила меня с ума, заставляя забыть обо всех опасностях, неумолимо подстерегающих разыскиваемых убийц, пялящихся через окна чужого дома в благополучном районе средь белого дня.
Спустя время (а оно стало для меня весьма неопределенной субстанцией) я понял, что нет смысла бежать от основной цели моего прихода сюда. Сил не было. Сил не было настолько, что, когда мне захотелось помочиться, я сделал это в пустую пластиковую бутылку, хотя туалет был в паре метров на первом этаже. И все же, я дополз до окна.