Кстати, о боли. Расслабленность и мнимое спокойствие открыли новые пути для проникновения в мозг. Адреналин, паника и инстинкты перешли в ждущий режим, и на сцену вышли все физические увечья, терзавшие меня. Я просыпался от каждой попытки сменить положение тела, а во сне мне казалось, что каждый вдох может оказаться последним.
Постепенно я свыкся с этими неизбежными неудобствами, все дальше и дальше уплывая в бескрайние просторы безмятежного сна. И вот, в момент, когда мой мозг уже почти был готов оставить весь груз, гнетущий меня, и провалится в темноту блаженного отдыха, кто-то аккуратно, почти нежно коснулся моей руки. Я открыл глаза. На кровати сидела Лия, опасливо поглаживая мою ладонь. Я попытался выдавить некое подобие улыбки, слабо понимая, насколько чуждо и инфернально она будет смотреться на моем лице:
– Доброе утро.
Вместо ответа, она, убрала руку и рассеянно смотрела на меня, пока я пытался найти в своей ноющей голове приемлемые фразы для продолжения беседы. Я не успел, Лия закрыла лицо руками и тихонько расплакалась. Бормоча бессвязную вариацию на тему «ну-ну», я, кряхтя и вздрагивая, сел на кровати и притянул ее к себе, уволакивая в объятья. Она не сопротивлялась.
Продолжая лепетать междометия самым успокаивающим тоном из имеющихся в моем арсенале, я поглаживал ее спину, превозмогая боль и вбирая в себя вибрации ее тела. Я чувствовал ее боль, метание, терзания и, в то же время, ощущал безграничную любовь и жалость, не ту, от которой хочется наложить на себя руки от фатального ощущения своей ничтожности, а почти материнскую, сердечную и искреннюю. Мне нечего было сказать – мои глаза сами собой наполнились слезами. Так мы и сидели, тихонько всхлипывая полушепотом, словно боясь, что нас кто-то услышит.
Спустя некоторое время, Лия легонько оттолкнула меня, отстранившись. Ее безупречные серые глаза, снова смотрели в мои, блестя от слез и не оставляя шансов для лукавства. Я ловил этот взгляд, понимая, что эти объятия вернули в меня больше жизни чем полноценный сон.
– Возьми. – Лия протянула мне тубус Сахаптина. Волна одновременной любви к ней и ненависти к себе нахлынула на меня. Я бережно взял шприц и незамедлительно ввел себе, пытаясь понять, сколько мой организм прожил без инсулина. Откладывая использованный тубус на простыни, я ощутил, что они влажные – спал я действительно крепко. Я виновато взглянул на своего ангела милосердия – она лишь покачала головой и спросила:
– Что произошло? – я ждал этого вопроса. Честно говоря, я с самого начала, с самых ворот этого круга ада, неустанно представлял, как я на него отвечаю. Сколько вариантов я перебрал сотни, тысячи? Не знаю. Я открыл рот, чтобы просто все рассказать. Но, Лия меня опередила, – Ты хоть представляешь, что я пережила? – в голосе не было злости или упрека – лишь печальная констатация. – Я прошла через ад. Все эти полицейские, журналисты, эта гребанная Якама. Хотя они-то здесь при чем? Мне звонят каждый день, вчера опять приезжал какой-то ублюдок от этих сраных фармацевтов. Что случилось? Ты ведь… Ты не мог совершить то, в чем тебя обвиняют. Я ведь знаю тебя. Реши ты кого-то убить, ты не стал бы это делать настолько… настолько глупо. Полицейский. Ты убил полицейского… Все это… Это так больно, ты не представляешь. Адам… Он плачет. Я плачу. Мне звонила твоя мать. Господи, чего она только не наговорила. В школе люди смотрят на меня так, словно я хожу в гребанной маске и с окровавленным ножом. Я…
Лия снова расплакалась, не пряча лица, а глядя прямо на меня. От этого мне стало совсем не по себе. От этого, и от того, что я искренне не знал, что ответить и как вести себя сейчас. Поэтому я просто начал рассказывать все с самого начала. С того момента, как я проснулся в своей маленькой квартире в то злополучное утро.
Я говорил долго. Я сбивался, терялся, избегал кое-каких моментов, несколько раз заплакал. Когда я выдохнул, рассказав, как я полз к садовому шлангу, слезы Лии уже высохли. Она смотрела на меня, и по ее лицу нельзя было сказать какое впечатление произвела моя исповедь.
– Я думала, что там очередной журналист. – наконец выдала она. Голос казался уравновешенным и спокойным. Я робко обнадежился, что кризис миновал. Видит бог, я меньше всего хотел ее расстраивать. Ну, больше, чем уже расстроил.