Взобравшись наверх, он приставил нож к горлу мальца и потребовал привести к подножью башни лорда. Когда безутешный и напуганный Шатору пришел, пленник предложил ему кастрировать себя самого, угрожая, в противном случае, сбросить наследника вниз, предварительно перерезав ему горло.
Увещевания и мольбы отца ни к чему не привели, и тогда лорд смекнул, что похититель слеп. Он знаком подозвал слугу и невербально заставил его ударить себя в живот со всей силы. Тот повиновался. Лорд вскричал от боли. Но, коварный скопец, имеющий некоторый опыт в лишении себя частей тела, коварно поинтересовался у феодала в каком месте тот испытывает боль. Обескураженный Шатору поведал, что болит непосредственно в паху.
Пленник, сделал шаг к краю башни, упрекнув отца своего заложника во лжи и потребовав быстрей принять решение. Но, хитрый лорд решил испытать судьбу еще раз, и велел слуге ударить его еще раз. На этот раз, сказав, что болит сердце. Надрез на шее отпрыска дал ему понять, что он ошибся во второй раз.
Поняв, что пытать судьбу более нет смысла, лорд Шатору схватил нож и выполнил пожелание пленника, крича, что более всего ему болят зубы.
Лавина обошла стол и стала напротив картины:
– И, тут, мистер Торп, наступает самый интересный и поучительный момент сей грустной истории. Слепой скопец улыбнулся и сказал, что верит лорду. После чего, прыгнул с башни, увлекая мальчика за собой и, лишая Шатору единственного наследника. Прервав таким образом его род и сполна отомстив за боль и унижения, причиненные ему.
Торп не заметил, как залпом допил содержимое бокала.
– Занимательная история, мисс Аранда.
– Боюсь, занимательная не совсем то слово. Поучительная, я бы сказала. – она резко повернулась к Уоллесу, – Вы не находите, мистер Торп, что судьба несчастного пленника удивительным образом перекликается с нашими народами.
– Не уверен, что правильно Вас понял.
– Коренное население Америки. Мы с вами законнорождённые дети этой благословенной земли. Наши предки жили в гармонии с ней, уважая и боготворя ее. И вдруг, откуда не возьмись на землю ступила орда оккупантов, не желающих мирится с сыновьями и дочерями этой земли.
– Вы проводите параллель между несчастным скопцом и индейцами Северной Америки?
– Не называйте нас индейцами. Мы – сиу, апачи, якама, манданы, оджибвеи, пауни. Ктунаха… – Аранда села в соседнее кресло, повернувшись в пол-оборота к Уоллесу, – Мы – пленники. Безмолвные пленники в тюрьме, возведенной в нашем же доме. Нас оскопили, ослепили, лишили разума и памяти. Нас научили стыдится самих себя. Нам устлали Дорогу Слез длиною в поколения.
– Мисс Аранда, признаюсь… – Торпу отчего-то стало крайне неуютно, он мучительно пытался подобрать слова. – Признаюсь я не готов к подобному разговору. Я слышу в Ваших словах определенную долю истины, но, если позволите, мне кажется, что Вы драматизируете. Современный мир, современная цивилизация строится на равенстве. Я не спорю, что с коренными народами во многих случаях обходились жестоко и несправедливо. Но. Перед нами раскаялись, мы стали частью нового народа, мы вместе строили эту страну, мы вместе работаем над ее величием. Меня действительно впечатлили Ваши слова, это правда. Но, позвольте напомнить, что некоторые наши предки не гнушались рабства, привитого белыми, и преодолевали Дорогу Слез со своими невольниками. К тому, же, если Вам интересно мое мнение, вина в утери нашей самоидентификации, во многом, лежит на наших предках, которые испытывали трудности в выборе союзников как во время войны за независимость и гражданской войны, так и во время конфликтов менее значительных.
Лавина хищно улыбнулась.
– Ваши слова, мистер Торп, лишь подтверждают мои заключения. Вы ослеплены. Вам порушили причинно-следственные связи. Размыли фокус и, заставили глядя на дерево не замечать леса. Вы пьете эту дрянь, – она брезгливо кивнула на бокал, – и не вспоминаете о том сколько Ваших предков намеренно споили, Вы заказываете в ресторане стейк, и не вспоминаете, как оккупант уничтожал бизонов, фактически моря голодом, наших прадедов в резервациях. Знаете, чем плох наш век толерантности? Тем, что толерантность пытаются распространить, в том числе, и на ужасный, осознанные поступки, совершенные в прошлом. Но, вот в чем дело, пока жив хоть один пассионарий – ни один грех не будет прощен.
Повисла пауза. Уоллес пытался понять, где он свернул не туда и, каким образом этот разговор дошел до фанатичных лозунгов. Или декларация этих лозунгов и является причиной этой встречи?