— Так вот что!
Встала и гордо выпрямилась… На Ипполита-Власа жестоко взглянули когда-то любимые лучистые глаза.
— Так ты от живой жены и сына, — бросила было она тяжелую обвиняющую фразу и вдруг осеклась…
Сын… Вася.
На какую жертву, на какую пытку не пойдет она для него!
А у него ведь тоже сын! Ведь и он за сына отдаст жизнь. Она видела, как он смотрел на него… Для чего я взбудоражила, всколыхнула несбыточным сном душу Васютки? Медленно подогнулись ноги; снова упала на колени. Но это уже не страстно бросившаяся к ногам заживо потерянного и неожиданно найденного мужа, безумно обрадованная женщина, нет! На коленях стоит бестелесное существо… Все земное ушло далеко, а дух, что в грешное тело вдохнул при рождении Бог, сложил к ногам каторжника все желания и чувства своей земной оболочки.
— Влас, — долетел до Потехина голос тихий, как шелест ветерка, — я умру для тебя и для людей… Завтра же уйду далеко, постригусь в монастырь, никогда не увижу больше нашего сына. Только помоги ему; выведи в люди…
Сердце Потехина раздвоилось и молотом бьется в груди. Губы беззвучно шевелятся.
— Ариша, моя жена, моя первая любовь, величайшая радость и нестерпимая боль моей души. Мать первенца-сы-на. Брошенный мною одинокий Васютка, прости! От всего отрекается, все прощает моя кроткая любящая Ариша, целует ноги двойного преступника.
Проплыл перед глазами мученически убитый Григорий, глухо-укоризненно прошумела в ушах тайга. Но там кровавый туман застлал ему рассудок. Здесь? От жены и сына отрекся сознательно. Замолить, загладить грех… искупить вину!..
Протянул руки, на губах дрожит мольба о прощении. Острым ядовитым жалом вонзается мысль: а вдруг лжет? Да если и не лжет, пожелает ли Василий удовольствоваться милостыней, когда имеет право на все. А бесследное исчезновение матери? — простит ли его, примирится ли ради денег? Если бы он еще ничего не знал! Но он знает, конечно, он знает. Нет, Влас умер, так лучше! Держись же, Ипполит Потехин!
С стремительностью безумца опустил тяжелую руку на кнопку электрического звонка, тревожной непрерывной трелью ворвавшегося в сосредоточенное молчание комнаты. Властным громким голосом отдал распоряжение вбежавшему растерянному служащему:
— Выбросить вон сумасшедшую бабу, да так, чтобы она навек путь в контору забыла!
Так страшен был вид хозяина, такой властью звучали слова, что конторщик, забывая, что это не входит совсем в круг его обязанностей, вытолкнул Арину в коридор.
Там присоединились курьер со швейцаром, ну, и поусердствовали, довольные показать свою силу. Не успела привстать бедная Арина, как уж кубарем снова катилась по лестницам, чуть ли не лбом растворила тяжелую дверь и, вся избитая, оборванная, упала на грязную улицу. Здесь ее за шиворот поднял услужливый городовой и здоровым пинком отшвырнул от подъезда.
А в подвале в это время сдержанно ликовали. Вот-вот приедет миллионщик обделять их деньгами за прежнее дружное житье с Ариной.
Приоделись, прибрали насколько возможно было углы, ждут. Ни один не пошел на работу в этот торжественный день. Для чего она? Вот-вот загудит рожок, мягко подкатит автомобиль и на ковре-самолете улетят они из сырого подвала на вольную жизнь.
Один Василий, подавленный неясным предчувствием какой-то большой беды, не шевелясь лежит на кровати матери.
Бегут минуты; напряженнее становится ожидание заветного автомобиля.
Но вот открываются двери; еле держащаяся на ногах, оборванная, до крови избитая входит Арина.
Рассеялись мечты, тяжелая явь поползла из углов.
Едва дотянувшаяся до кровати Арина уже больше не встала.
Глава XVIII Смерть в подвале
Семь выбитых, скользких, облитых помоями ступенек ведут в подвальную квартиру Степаниды Егоровой Акуль-киной, или попросту «мегеры».
Уже на первой ступеньке каждого свежего человека обдавало букетом всевозможных запахов: тут пахло щами, помойными ведрами, гниющими в углах сеней отбросами.
Открывалась дверь, и вас обдавало клубами пара отстиравшихся и тут же сушившихся прелых опорок, облаками махорки, водочным перегаром и миазмами скученных, неопрятных тел. В этой тяжелой, густой атмосфере висели пьяные песни, дикий гогот, завывание гармоники, тлинь-канье балалайки, детский плач, крик боли, вопли о помощи, и все это покрывалось отборнейшей неповторимой бранью.
Это первая общая комната, рассчитанная на 10–12 человек и вмещающая до 20-ти и выше; за ней подобие темной кухни, а дальше комната подвальной аристократии, «угольных жильцов».