— Да ты шо, Валер?
— Бывает борщ женский, бывает — мужской. Это разные концепции.
Мне тогда стало ясно, почему Петр так живет, и зачем он вообще живет. Есть тип людей, которые и есть люди. Они что-то двигают, а остальные только мимикрируют под то, что должно быть человеком. Возможно, какое-то время назад земля была захвачена самопередвигающимися грибами. Но в силу неуниверсальности своей, грибы собственной формы не имели. Приняв обличие человеческое, они тут же и забыли, что они — полипы. А оставшиеся, у которых был иммунитет, ничего понять не могут.
И вот они воюют за жратву, за много жратвы, за сверхмного жратвы, за регионы жратвы, за ощущение того, что ты — президент всемирной еды. И по этому поводу надвигаются выборы.
Я мало думал о политике. Меня наслаждали движения.
Потом позвонила Вика.
В ее жизни было немного моментов. Все больше — изгибы. Нагибы. По большому счету, мне не в чем было ее осуждать. Жил я, не она. И возвращался я — не она. Она с легкостью принимала форму окружающего ее пространства. Но это не был воск. Скорее — удобный способ жить слизью.
Кто-нибудь другой на моем месте, вытерев ноги, пошел бы дальше и забыл. Мне же нужно было до конца истерзаться, чтобы удовлетворить собственную глупость.
— Привет, — проговорила она как бы весело.
— Привет, — как бы ответил я.
Так можно было общаться до бесконечности.
— Что делаешь?
— Ничего.
— Вообще ничего?
— Вообще.
— А.
— Так. Телек смотрю.
— Что показывают?
— Не знаю.
— Ты же смотришь.
— Да. Смотрю.
— И что?
— Нет. Ничего. А ты что делаешь?
— Я - ничего.
— Вот видишь.
— А ты не веришь?
— Почему. Верю.
Большинство людей привыкло говорить ни о чем. Это потому, что сама жизнь — ни о чем. Каждый день наполнен одним и тем же. Можно доказывать себе обратное. Можно убеждать себя, что мир полон идей и занятий, но все это, по большому счету — настроение. Ничего более.
Сегодня ты жив.
Завтра — мертв.
Эти два полярных состояния характеризуют миграцию материи внутри одного существа. Люди, способные хотя бы говорить об этом, были всегда интересны. Иногда их слова кажутся спекулятивными. Зато они лишены обыденности.
— Что ты делал сегодня? — спросила она.
— Я хотел пойти на работу. Но потом передумал.
— Кем ты работаешь?
— Да так. На складе.
— Что ты там делаешь?
— Разгружаю стиральный порошок.
— А я думала, ты пишешь программы.
— Мне надоело.
— Ты больше не работаешь с компьютерами?
— Да.
— Валер, этого не может быть!
Я почувствовал, что она обрадовалась. Хотя, это было рановато. Она, безусловно, когда-то мечтала отобрать меня у машины, чтобы обладать мной полностью. Но тогда для этого нужно было обуздать собственную страсть, что было сомнительным. Я не знал врачей, которые бы умели в достаточной степени промывать мозги. Большинство психологов были психами. Люди, что шли в институты познавать модную профессию, делали это для того, чтобы убежать от себя.
Впрочем, определение типа «нормальных людей по определению нет» мне не нравится. Общество — это кишки. Ты плаваешь по трубам, и все зависит от того, в каком месте этих кишок ты находишься. В начале жизни тебя поедает мир. Возможно, что раньше ты был свободен. Но этого никто не знает.
Была ли прошлая жизнь?
Хочется думать, что — да. Но это хорошо в плане загадочности. В-остальном — а надо ли это нам? Постоянная тряска взаимопоеданий.
— Ты хотел бы жить вечно? — спросил как-то Зе у Петра, когда мы, как всегда, нажрались.
— Я не знаю, как об этом узнать, — ответил тот.
— Ты типа хочешь, но типа не знаешь?
Он заглядывал Петру в рот, так как все его слова были константами.
— Типа да.
— А я не хочу.
— Но ты и сам не знаешь, хочешь ли ты. Тебе не давали права знать. Ты видел другую жизнь? Нет.
— Нужно уметь воровать, — подал голос Юрий.
Он снял носки, собираясь за ширму, куда ушла очередная девочка.
— А мы не умеем воровать? — спросил Зе.
— Я - нет, — ответил Юрий.
— А у меня родители живут за счет того, что украли трактора, — поделился Зе, — но я не считаю, что это плохо. Когда развалился СССР, была возможность подмазать кое-кому и забрать себе трактора и комбайны. Мой отец этим воспользовался. Все равно бы кто-нибудь другой забрал. Так же мы получили много земли. Но это вряд ли можно назвать воровством.
— Ты идешь? — спросила девочка из-за ширмы.
— Тут разговор серьезный, — произнес Юрий.