— А я что, за стенкой?
— Мы, возможно, тоже должны уметь воровать, — проговорил Петр, — иначе нам ничего не светит. Как же еще способом мы сумеем прорваться? Я много думал о том, что человеку в этой жизни должны помогать знания. Но знания — это слишком точечно, а, по большому счету, слишком узконаправленно. Если ты — конструктор, то другое дело. Никакая наглость не поможет тебе, если ты ни черта не знаешь. Взять Валеру. Он тоже знает немало. Мы же здесь вообще ничего не знаем.
— Мы умеем водку пить, — сказал Зе.
— А в Америке умеют водку пить? — спросил Юрий.
— Нет, конечно, — ответил я, — и воровать не умеют.
— И настоящего рока там нет, — сказал Зе, — настоящий рок сейчас только в Финляндии.
— По любому, — ответил Петр.
Мы могли встретиться в тот вечер. Но я боялся начинать все заново. В десятый, может, в двадцатый раз.
— Кобыла слаба на передок, — сделал заключение Демьян.
Я кивнул.
— Хочешь, накурим ее, посмотрим, что будет.
— Ладно. Не сейчас, — ответил я.
— Слышь. Если не сейчас, то когда?
— Пойдем лучше пива попьем.
— Видишь, как легко тебя развести на пиво. Развести можно кого угодно. Я — бос-сяк. Если я захочу, я разведу кого угодно. Любую бабу можно развести. Когда угодно, и где угодно. Это не зависит от возраста, от погоды, от, бля-я-ядь, политического положения в стране. Баба — не мужик. У неё нет основания. Ей не на что опереться. Потому она ищем мужика. Надо сходить до пац-цанов, взять.
— Что взять?
— Шмаль.
— Давай не сейчас.
— Ладно.
И все это было хорошо мне знакомо. И, как бы это ни звучало, все это было справедливо в отношении Вики. Конечно, Демьян вряд ли мог развести любую женщину. Скорее, это касалось подруг из его круга, где постоянно лилась водка и дымилась шала. Те из них, что были еще достаточно свежи, являлись таковыми лишь по причине возраста.
Подружка Демьяна, которую тот звал Говна, так как у нее отчество было Олеговна, была всего двадцати лет отроду, и ни водка, ни трава не могли забрать у нее естественную красоту.
Но Демьян едва не развел Вику в моем присутствии.
Возможно, покопавшись в ее голове поглубже, можно было отыскать корень зла. Она стремилась найти мальчиков моложе себя. Она хотела быть и матерью и подругой одновременно, и я знал, что в институте она только этим и промышляла. Я же был ее первым мужчиной, и этот факт приклеился к ней, будто банный лист. Хотя, безусловно, она могла давать не только мальчикам. Об этом говорили едва не случившиеся отношения с Демьяном.
И, хуже всего, что она не была ни полной дурой, ни полной блядью, и я продолжал ассоциировать ее образ с той светлой юностью, когда я умел не думать о будущем и радоваться каждой минуте.
— Помнишь, мы встречали рассвет? — спросил я.
— Когда?
— Когда я придумал, что время остановилось, и мы сидим в нигде.
— Когда?
— Не помнишь?
— Помню. Я тогда взяла у тебя сигарету.
— А.
— Я хранила ее пять лет.
— А где она сейчас?
— Я ее выкинула.
— Это было, когда ты порвала фотографии?
— Да. Ну и что, что я их порвала? Ведь можно напечатать заново.
— Да. Можно.
— Я знаю, что я виновата.
— Ладно.
— Ты что, все мне простишь?
— Не знаю. Да. Наверное, да.
— Я сделала тебе много плохого.
— Может быть. Я уже не помню.
— Я не обо всем тебе сказала.
— Ладно. Можешь не говорить.
Все это было лишь словами, и я не знал, сумею ли я простить ее на самом деле. Более сильный человек, окажись он на моем месте, не стал бы мучить себя лишними сомнениями. Есть человек. Есть ложь. Есть, в конце концов, постоянная потребность в сексе, и с этим приходится как-то мириться. Потому — прочь сомнения, пользуйся тем, что есть, закрыв глаза на моральный аспект.
В идеале все выглядит хорошо.
В идеале — все мы герои и гиганты. Но жизнь быстро расставляет все по своим местам. И оказывается, что слова об изобретении велосипеда — это тоже изобретение велосипеда, и об этом говорят все, кому ни лень.
Важно то, кто и как поставил тебя на ноги.
Важен порядок родовой общины.
Если ты вышел вон, не входи назад, не думай об этом — этого просто не существует. Выключи этот отдел своего мышления. Если уж опускаться до хождения по головам, то данный процесс не должен сопровождаться мышлением. Большинство вещей — это естественно, так же, как зубы и умение кусать.
Но хочется верить. Может быть, как в детстве. Когда ты — один и самый главный, а весь мир создан как будто для тебя.
— Помнишь, мы сидели на крыше, — сказал я.