Скоро мы упились и говорили по парам.
— А у нас на деревне был пидарас, — рассказывал Саша Сэй.
— А, — икнул я в ответ, — нифига себе.
— Да, блин.
— И чо, все об этом знали?
— Да. Пацан один хотел купить машину. Блядь, Жигули. «Ноль первую». Чисто молодежный вариант. У нас как — «шестерка» — это после тридцати. «Десятка» — не машина. Чисто мыльница. «Четверка» — все равно не то. «Двойка» лучше. У «четверки» не то, чтобы косяков много. Просто народ привык к «двойке». Она-то, «двойка», еще раньше появилась. Когда «четверка» появилась, у людей, ну как, уже сложились чисто вкусы. Люди уже не могли жить по-другому. «Копейка» же навсегда осталась народным автомобилем. Ее любят. Ставят диски. Опускают, чтобы жопа низкая была. Ставят акустику. Кожаные сидения. Тонировка. Вся фигня. «Девятка» — это бандитская машина. В конце восьмидесятых на девятках ездили чисто бандиты. А у нас в станице тогда «девяток» почти не было. Народ сразу не понял переднеприводные автомобили — говорили, что «восьмерка» через кирпич не сможет переехать. Но я тогда малой был. Это мне отец рассказывал. У нас «москвич» был, а потом — «копейка», а сейчас у нас «сорок первый москвич», правда двигло еще то первое, родное. «Восьмерка» — спортивная. Из «восьмерок» делают «формулу-1». Тоже жь та же жь фигня — диски, сигнализация, тонировка, сидения. Некоторые считают, что крутая «восьмерка» лучше, чем «Мерседес». «Девяностодевятая» — армянская. Русские у нас на них не ездят. Во всяком случае, у нас в станице. Говорят даже, что «девяностодевятые» делают то ли в Ереване, то ли в Майкопе. Ну, лучше всех, конечно, «шоха». И двигатель хороший, и салон классный. Я, если честно, тоже хочу «шоху». Жаль только, что их перестали выпускать. Машины охуительная, и гораздо лучше всех остальных Жигулей. «Семерка» — русский «Мерседес». Охуительная тачка. Поначалу, когда иномарок вообще не было, к «семерке» так и относились. «Мерседес». Я помню, еще в школу ходил, так о «семерке» все и говорили. Жалко, что «тройку» перестали выпускать. Лучше б ее, чем «десятку» выпускали. По натуре, машина как машина. Не то, что мыльница эта. Ну вот, он «ноль первую» купил, у пацана покрасили, блядь. У него гараж есть. Там чисто красят там, все дела. У него там гараж паяльной лампой подогревается. Ништяк. Красить-то все мастера, а так, чтобы подогревалось, не у всех есть.
Мавиль принесли. Помавилили. Охуеть. Поставили диски. Если диски не поставить литые, то это не то. Не, все равно машина оххуительная. Но с дисками — это чисто так, до армии, после армии…. Ну так, до двадцати пяти где-то, блядь. Короче, на ферму пацан поехал, а там сторож того трахает. Пиздец. Тишина. Он думал, никто не видит, а тут такая фигня. Все узнали. Теперь ему там не жить.
— А ты в свое село хочешь вернуться?
— Не знаю.
— Ты подумай. Что там делать?
— По натуре. Но с другой стороны, в городе тоже….Ну как…. Своих заморочек хватает. В селе жить проще. Всех знаешь. Все тебя знают. Нормально. Если денег мало платят, всегда можно что-то спиздить. У меня вот сосед на зерне три дома построил и дочке в городе квартиру купил. Чисто молодежный вариант. Однокомнатную. А чо. Работал на «Зиле», зерно возил, понемногу продавал. И никаких забот и хлопот. Ну, конечно, всегда есть трудности. То менты остановят, то еще что-нибудь. Менты, как сезон, выезжают на поля и ждут чисто водил. Все ж едут, блин, хотят заработать. Ну, там где овцы, там и волки.
— Понятно.
— Мне родители даже говорили — иди в армию, а потом пойдешь в ментовку. А потом другая мода пошла. Все поехали учиться…..
В тот вечер пришла Вика. Мне почему-то казалось, что на улице холодно, и дует ветер, хотя ничего такого не было. Легкий морозец лишь разбавлял вечерний воздух дополнительной тишиной. С автостоянки слышались голоса — там бухали сторожа. Они иногда приходили сюда. Бабушка, что сдавала блатхату, торговала водкой. Ее прозвали Ламборджини. За что, не знаю. Мне ж в тот момент казалось, что я живу во сне. Может быть, это было связано с музыкой — магнитофон играл постоянно, и некоторые мотивы были особенно мне близки. Но, как я уже заметил, это была болезнь.
Настоящий поэт мог бы по-настоящему забить, замолчать душой и описывать эту слизь, что жила в душе и ушла. Но я до этого не дорос. У меня было еще два, три года, чтобы что-нибудь понять. Ближе к среднему возрасту душа устает обновляться, и ты живешь по накатанному, и ничего нового уже не будет до самой смерти. По большому счету, жизнь после тридцати и начинается, и заканчивается.