— Ты сегодня пил? — спросила она.
— Нет. Собираюсь.
— Ты же вчера пил.
— Вчера я не пил. Вчера я много работал и много курил, много думал. Вот.
— А я?
— Что ты?
— Ты думал обо мне?
— Когда как.
— Как?
— Не знаю, как.
— Ты что, вообще обо мне не вспоминал?
— Вика, я люблю работать. Своей любовью к работе я обязан всему, что у меня есть и чего нет. Ты тоже должна это понимать. Это ведь и тебя затрагивает. Что в этом сложного?
— У нас много чего нет.
— Например.
— Машины.
— Нам плохо без машины?
— Мама мне звонит.
— При чем здесь мама?
— Она хочет, чтобы у нас была машина.
— Она много чего хочет, твоя мама. Знаешь, когда кошка чувствует запах мяса, она теряет разум, и ничто ты ей не сделаешь. А человек — он чувствует запах бабок. То же мясо. Мяу!
— Ты чего?
— Ты же видишь, у нас много что есть. Тебе прямо сейчас нужна машина? Лично я не уверен, что она необходима нам именно сейчас. Вот прямо сейчас нам нужна машина! Для чего, Вик. Хорошо. Я знаю, ты разговаривала со своей матерью, и та привела кого-то в пример. Мол, посмотри, у них есть машина, а твой дурак как деньги заработал, так их все и пропьет. Это хобот, Вик! Это лиана! Нужно быть проще! Я же знаю, как твоя мама относится ко мне!
— Как ты говоришь о моей маме?
— Как думаю, так и говорю.
— У меня хорошая мама!
— Все люди хорошие. Плохих людей нет. Просто есть люди умные, есть люди глупые. Чем глупее человек, тем больше он о себе думает. Это аксиома! Но, если встать на сторону глупого человека, окажется, что у него все стоит по полочкам, и эта правда — это такой уровень! Я ж не говорю о полных олигофренах! Просто у всех людей разный внутренний мир! Одни наслаждаются вещами, другие — идеями! Я же пытаюсь совместить и то, и это!
— Ну, ты у нас вообще самый умный.
— Я раньше думал, что я самый умный. Но это — дело проходящее. Иначе тогда это уже диагноз. Теперь я все переосмыслил и как можно меньше думаю о своей значительности. Есть ли смысл так думать? Далеко на мыслях о себе не уедешь.
— Ой! — она тут чему-то обрадовалась и полезла целоваться. — Какой ты умный!
Я поцеловал ее, потрогал ее грудь, погладил спину, попытался отодвинуть ее, чтобы к холодильнику за пивом пойти. Но Вика уже потеряла над собой контроль.
— Я тебя люблю!
— Да.
— Люблю!
— Ну да, Вик. Я знаю.
— А ты скажи мне, что ты меня любишь!
— Слушай, хватит, Вик. Что за ерунда? Не будь похожей на всех баб. Ну, прямо как все.
— Ты меня тоже бабой считаешь?
— Ну да. Ты же — не мужик.
— А ты что, мужик?
— Слушай, хватит, а? Ты хоть думай. Что ты говоришь.
Я отстранил ее.
— Я тебе уже говорил. Есть вещи, которые нормальному человеку говорить нельзя. Я же не должен повторять это по сто раз.
Я достал пиво и открутил пробку.
— А, — проговорила она, — вот оно что.
— Что?
— Пиво тебе дороже, чем я.
— Слушай, хватит, Вик! Я тоже имею право на то, чтобы устать.
— Ты меня не любишь!
— Вот. Началось. Да, не люблю! Отстань!
Налил пива в стакан. Да, возможно, что я повторяюсь. Есть люди, которые выбирают другой путь. Но и те, и другие, которые ставят собственные амбиции выше личной жизни, одинаково правы. Выпил пива. Налил снова. Выпил. Стал чистить рыбу. Вика пробовала заплакать. Всхлипывала. Пошла в ванну. Включила воду. Пошумела. Принялась зубы чистить.
— Возьми аквафреш! — сказал я громко.
В ответ — тишина.
— Аквафреш сохраняет зубы без дырок!
Шум воды. Она слышит, но хуй забила на мои слова.
— Мама говорила тебе чистить зубы аквафрешем?
— Да! — закричала она во весь голос. — Да, слышишь? Я его ем!
— Ништяк.
— Да. Это ништяк.
У нее начался истерический смех. Хохоча, Вика пошла в комнату, включила телевизор. Выключила. Вернулась на кухню. Налила себе пива. Выпила залпом. Дурка правила ей, словно кораблем. Мне можно было не вмешиваться. Он бы сам сел на мель, этот корабль идиотизма.
— И чо? — спросил я тоном Демьяна.
— Я ем аквафреш! — заявила она.
— Ну, ну. На, ешь рыбу.
— Поцелуй меня.
— Куда.
— Куда хочешь.
Я ее поцеловал. Ничего не оставалось, как отнести ее на кровать и раздеть. И так, вся эта дурка продолжалась день ото дня. Наши отношения колебались от плюса к минусу. Возможно, именно на ней я учился в жизни чему-то еще. Но это было не то, что надо. Человек может набраться опыта, пытаясь не наступать на грабли. Или, хотя бы, на одни и те же грабли. В моей ситуации, все было зря. Я это знал, и тогда мне казалось, что уже пришел возраст, чтобы смириться. Но я заблуждался. Бывают люди, которым доступен такой стиль. Как правило, они ищут себе жен, чтобы реализовать свое тщедушие. Но я никогда не считал себя слабаком.
Через день после панк-концерта я зашел к Лене Club, мы выпили вина и разговорились. Я стал рассказывать ей о A.S. Antysoft.
— Знаешь, что такое дрессировка? В нашей жизни — почти все люди — дрессированы. Если мы можем выдрессировать сами себя, это гораздо лучше.
— Он, что же, создал сам себя?
— Да. Знаешь, это звучит странно. Особенно, когда ты в чем-то знаешь толк. Но это так.
— Я не считаю, что построить себя самого невозможно, — заметила Club, — нет, я не говорю, что я так могу. Но, мне кажется, что это возможно. Мне даже кажется, что, если я сильно, сильно захочу, у меня все получится.
— Я согласен.
Тонуть в их ритме? Строить? Но кому нужны антимуравейники? Ломать? Это неплохо. Коль жив останешься, будешь сидеть, и окрест тебя — руины, и все считают тебя порождением зла. Будда учит, что в этом мире вообще делать нечего. Библия указывает на порочность рождения на земле. Вся сеть выполняет чистый, незапятнанный русский мотив: «Я топлю себе подобного». Но это — нюанс. Все люди на земле одинаковы. Это и есть ритм. Ведь нам большего не дано. Чтобы доказать обратное, нужно иметь титаническую самоотверженность. Ведь мир борется за колбасу, а ты решил доказать, что в бытие есть «пасхальные яйца».
— Что ж, в лес удалиться? — спросила Лена.
— Хочешь — в лес.
— Фи.
— Не пошла бы?
— Нет, пошла бы. Но тебе же не нравятся толкиенисты.
— Нет, не нравятся.
— А твой Антисофт…
— Он в жизни — обычный парень. Люди мечтают о высоких софтах. Программистов много. Большинство из них — люди с перхотью на голове. Но их перхоть — это от того, что им в лом следить за собой. Зачем обращать внимание на такую мелочь, как внешний вид.
— Он тоже ходил с перхотью?
— Нет, он брился на лысо. Это очень помогает. Я тоже одно время брился на лысо, но потом мне стало ясно, что сделан из другого теста. Нет, я не могу сказать, что я — левый пассажир в этом деле. Но я — романтик по жизни. А Антисофт — это романтик абсолюта. Он есть машинный код на завтрак.
— Я в этом ничего не понимаю, — сказала Club.
— Ну да, — согласился я.
— Как ваша партия?
— Завтра выступает по телеку Петр. Пойдешь на выборы?
— Ради Петра — конечно. А так я бы ни за каким фигом туда бы не пошла. Мне совершенно безразлична политика.
Я решил рассказать ей про Вику.
Может, Club?
Но, возможно, во мне уже давно работает программа самоуничтожения, и я не могу любить. Я просто занят дурным трепетом перед той, которая душит меня своей паразитической силой. От этого не уйти. Ни одного шага в сторону. Еще древние заметили, что бог управляет человеком изнутри его же личности. Он смотрит на мир вашими глазами. И, если он наказывает, то, опять же, вашими мыслями, вашими собственными желаниями, прочим. Самая большая война может быть лишь внутри — это борьба человека и бога. Вам нужно занять его место, а он будет сопротивляться до тех пор, пока это не случиться. Но можно не думать. Можно сдаться. В конце концов, это — часть тебя самого. Ты просто проиграл себе. Твое второе я, родное, может, немного несвежее, возвращает тебя в лоно. И вот, я вновь ложусь на нее, и это — падение в бесконечную шахту. Страсть, которая тебе навязана. Смертельная страсть.
— Я не знаю, отделаюсь я от нее или нет, — признался, — во мне какая-та непонятная совесть есть. Раньше я думал, что это связано с неприятностями. Но вроде нет неприятностей. А все равно что-то колет.
— У меня тоже так бывает, — ответила Club, — хочется порой на стенку лезть от тоски. А почему — я и сама не знаю. Раньше мне все время казалось, что я кому-то должна. Все время мне что-то чудилось. Я боялась открыто выражать свое мнение. Потом оказалось, что я боюсь нечто, чего нет. Я поняла, что это — нервы. Какая-та глупость. Даже не знаю.
— Люди сами себе что-то сочинят, — сказал я.
— Хотелось бы в это верить.
— А ты веришь?
— Нет. Не верю. Это что-то кармическое.