И Вика вновь звонит. Скучно ей. Не может найти себе занятие.
— Валер.
— Да.
— Валер, ты меня любишь?
— Что? Что там еще у тебя?
— Валерик, скажи…
— Что случилось?
— Любишь ты меня или нет?
— Не знаю.
— Ну вот. Опять ты за свое. Не знаю. Не знаю. А кто знает? Значит, ты меня не любишь?
— А как я с тобой живу?
— Как ты со мной живешь?
— Ты разве не знаешь, как я с тобой живу? — я закурил окурок и прилег на диван. — Что ты говоришь, Вик. Конечно, я тебя люблю. Ты же меня знаешь. Я бы не заставил себя через силу с кем-нибудь жить. Все факты налицо. Я приношу домой деньги. Люди живут намного хуже, чем мы. А мы хорошо живем. В мире, согласии, правда?
Она обрадовалась и распылилась:
— А скажи еще что-нибудь!
— Что?
— Что-нибудь хорошее.
— А… А что сказать? Видишь, мы можем себе позволить сколько угодно разговаривать по мобильному. Не все так живут.
— А еще.
— А еще у тебя хорошая попка.
— Только попка?
— Ну. Пока, это ведь очень важно.
— Ой.
Я прямо так и чувствовал, как она там тает, словно мороженое, попавшее в случайные руки.
— Ладно. Если чо, я перезвоню.
Ну вот. Что-то странное, нелогичное может происходить в мире людей. Там, где торжествует логика, где все расставлено по полочкам, где ничего кроме нуля и единицы, третье все же появляется. Конечно, если там порыться, то выясниться, что все просто, и я чего-то не понял. Ответ всегда прост. Сложняки — для глупых. «Пойми», — говорит Демьян, — «жизнь — говно, а потом, а пот-том — смерть». Чудес на свете не бывает. Не зная, радоваться мне или не радоваться, я вышел на улицу и без мыслей прогулялся, вдыхая мороз. Машины проносились в никуда, сигналы. Я подумал, что все то, что изнутри так исполнено смысла, снаружи кажется глупым передвижением огней, и моя жизнь — какой-то незначительный фрагмент на их фоне. Даже и не вспышка. Уголек зажегся, уголек погас. То, что находится снаружи, не является человеком. Мы просто идем ему на корм. Череда. К тому же, раньше люди верили в рай и ад. Впрочем, всегда есть шанс для того, чтобы жить в аду. Списки. Поиск. Ничего. Возможно, я что-то путаю. Но ведь я уже здесь был. Это очень потайное для внешних глаз место.
И что бы Петр ни делал, конец предприятию всегда один. Но мы сыграем. Перед смертью всегда есть одна, последняя ночь, когда ты играешь со своим духом.
Я вошел в бар, заказал себе пятьдесят грамм, бокал пива, две крабовые палочки. Это был дешевый, босяцкий бар, и в нем не было никакой закуски, кроме этих самых палочек. Сюда приходили люди с побитыми лицами, и половина была немытой. Выпил. Закурил. Минут через десять подсел ко мне мужик, пьяный еще не в доску, но уже в пол — доски — это точно. Хотелось ему поговорить, но, видя мою нерасположенность к общению, он то кряхтел, то выплескивая какие-то междометия из себя, чесал голову. Мне ж все равно было.
— Вот, Андреев раньше был, вот то — то. Да, — сказал он.
— Да, — согласился я.
— Эти щас, бля, пинают чего-то. Ноги, что ли, бля, растут не оттуда? Негров понабрали, бля. Не, ничо, да? Максимки тоже нужны. Раньше когда у спартачей три Максимки бегало, они еще даже и играли. Помнишь, «Арсенал»? Ох, бля-я-ять! Как их отъебали! Четыре — один. Да еще ж, бля-я-ять, мороз же жь блядь. Те замерзли. Вышли, жмуться, как курочки. Ветер их обдувает. Мордочки скорчили. А это, блядь, ну как его…
— Кто? — спросил я.
— Ну, негр у них, прикольный такой..
— В смысле…
— Ну, в «Арсенале»…
— Тьерри Анри?
— Во, блять!
Он обрадовался и подал мне руку. Мы поздоровались.
— Помнишь, какой гол захуярил? Ох, ебуть того за ногу! Я уже думал — ну и все. Порвут сейчас. Я на том матче был, прикинь?
— Ничего себе, — удивился я для вида, — в Москве?
— А что тут ехать? Утром сел на поезд. Рано утром — в Москве. Меньше суток. Ну, теперь уже так не наездишься. Дохуя поезд стоит. А тогда — да что ты! Как если матч какой, едем. Водку пьем. Песни поем. А раз как-то едем назад, и «СКА» назад едет, с кубка. Ну, это еще тогда, блять, было, еще при союзе, да?
Я заказал еще по пятьдесят, чувствуя, что двигаться куда-либо у меня нет никакого желания. Мужик, радуясь моим поддакиваниям, продолжал свои излияния, и много чего нового я узнал. А в середине рассказа я так же выяснил, кто такой этот Андреев. Он говорил, что Андреев и теперь «ёбанный в рот еще тот», и я ему верил. Мы выпили много, и мой товарищ куда-то потерялся. Он кого-то встретил, и тот, второй, сказал: