— Почему бы и нет? Наши органы чувств способны воспринимать только то, на что они настроены. Мы не так уж далеко ушли из животного мира. У нас есть механизм, позволяющий нам мыслить. Но это сказано это слишком громко. Общая масса людей использует этот механизм лишь для того, чтобы питаться и продолжать свой род. Борьба за власть и лидерские качества — это тоже пережиток животного мира. Без этого человеческий род навряд ли выжил бы в дикой природе. Я даже думаю, что человек, как модель, не был рассчитан на большее, нежели быть более прогрессивным зверем. Но мы пошли дальше. А виной этому — отдельные индивиды, которые двигают прогресс. Их не так уж и много. Конечно, нынешнее человечество более образованно. Может показаться, что изменилось и качество. Но это заблуждение.
— Ты считаешь, что бог ошибся? — спросила Club.
— По-моему, это — очевидно. Любая мировая религия говорит о том, что жизни — это страдание. Кто-то переделывает это в испытание. Но для чего оно, испытание.
— А если мы — в аду? — спросил я, — просто мы сами об этом не знаем, а? Давайте выпьем водки.
— За что? — спросила Club.
— За ад.
— Нет. Испытание мне нравится больше. Во всяком случае, всегда есть шанс его пройти.
— А что потом? — спросил я.
— Ну… Кто его знает.
— А потом — рай, — усмехнулся Петр, — все дело — в розовых очках. Кругом добро — никто не ругается. Никто, блин, не сношается. Отлично все! Есть не надо, потому что не хочется. Идешь ты по красивейшей равнине, наблюдаешь райских зверей, а по центру бога видно.
— Ну, бог с вами, — сказала Club, — давайте тогда за ад в понимании группы «Камаз» выпьем.
— Хороший ад, — ответил Петр, — панковский, и водки много. Пьешь, пьешь, не перепьешь, и печень не разлагается. Только и делаешь, что пьешь. Такая вот ерунда. И все только и разговоры, что о спиртных напитках.
— Наверное, это так надоедает, что это — действительно адская штука — продолжать пить.
Мы выпили. Вино разбежалось и скрылось за изгибами организма. Звонок моего мобильника был выключен. Посматривая на экран, я лишь отмечал, что Вика за это время звонила мне три раза. Но что я мог сделать? Я уже много раз был слабым. Я много поигрывал. Мне это надоело. Может быть, я тоже хотел приобрести полезные звериные качества. Два раза звонила Вера. Но я тоже не ответил. Мне еще было, чему учиться. Ведь я был циником лишь на словах.
— Я бы выпил еще за последний шаг, — предложил я, — я имею в виду за тот шаг, который остается до какого либо поступка. С одной стороны, ты боишься этого, но ты еще ничего не сделал. Ты только внутренне переживаешь и боишься. Я думаю, очень много дел именно из-за этого шага не были сделаны. Если так вот разобраться, человек в жизни не на многое способен. Сам в себе он может нагородить такие горы, что может показаться, что ему и море по колено. Но когда доходит до дела, остается последний шаг. А сложного-то нет ничего. Хочешь — делай. Не хочешь — не делай. Я уж не говорю о тех людях, которых гонят инстинкты, и которые никогда в жизни ни в чем отчета перед собой не знали. Это — совсем уж полные автоматы. Ну, а последний шаг… Можно встать у черты, вкопаться, и начать врать себе. Я, мол, делом занимаюсь. Кто не знает, о чем речь, может подумать, что человек и впрямь делом занимается. Так вот, я хочу выпить за то, чтобы у нас этого шага не было, чтобы мы барьеры проскакивали, не замечая.
— Хороший тост, — сказала Club, — со мной тоже так было. Да что там было. Это очень часто происходит. Наверное, это вообще — крайне распространенная штука. Так плодятся комплексы. Они складируются, и в какой-то момент во всем этом уже не разобраться.
— Давайте по полному бокалу выпьем, — предложил Петр.
После того, как мы выпили, я спросил я него:
— Слушай, а когда ты женишься?
Это был популярный в нашем кругу вопрос. Это был вопрос-выстрел. Нечто, похоже на Черного Петра, который происходил с некоторой периодичностью. Но в отношении Петра такие вопросы не практиковались. Он был настоящим авторитетом.
— У меня тоже выработался комплекс, — признался Петр, — что тут делать? Я сам взрослел на ошибках. Я учился сам у себя. У меня не было учителя. Были моменты в жизни, когда я видел вокруг себя такое кривое зеркало, что даже не знал, живут обычные. Меня так воспитывали. Я не хочу вдаваться в подробности. Первые шаги в жизни у меня были слабыми и неумелыми. Я горел, энергии было много, но не было фокусировки. Я много сделал зря. Гораздо позже, анализируя свои ошибки, я стал заниматься самовоспитанием. Меня воспитали не для общества, а для того, чтобы пользоваться мной. Так делают многие люди с врожденными странностями. Возьмите вот Вову Автояна. Это — пример. Вова — совершеннейшая кукла. Хотя сам по себе, от природы, он неплохой пацан, но родители сделали из него средство для наслаждений. Это ведь кайф, когда нервную энергию можно безнаказанно разряжать. Они то посылают его работать, то приезжают на работу и забирают, и он сидит дома, готовит обеды, и не дай бог, если когда ключ в дверях заскрипит, он не подбежит и не построится в шеренгу. Они придумали ему график курения. Тогда-то можно, тогда-то нельзя. Он одет во все черное. Когда-то мы подарили ему на день рождения вещи — ну, мама с сестрой, они давай над ним издеваться — мол, какой ты урод в этой одежде. Ну, запретили ему это носить, накупили шмоток черного цвета с рынка. А уж чтобы девку завести. Зато они всей семьей смотрят порнуху. Заметьте — всей. И мама работает директором детского сада. Она — на хорошем счету, и — гуманист. Как же не быть гуманистом, работая в детском саду. Возможно, именно поэтому я достаточно силен в интуитивной психологии. Потому что со мной было что-то подобное, только я не стал Вовой Автояном, а просто доказал свои права, и сейчас на мою свободу сложно покушаться. Но как трудно это сделать? Знаете, это не то, что первый шаг. Это просто прыжок в огонь. Представьте себе, что нужно для того, чтобы Вова Автоян бежал? Вы себе это представляете? Я бы поставил ему памятник, если бы он сумел это сделать. Но это невозможно. Вы сами это понимаете. И не только в этом дело. Очень хочется выиграть у жизни. Просто было время, когда и я шага ступить не мог. Знаете, что такое система? Это та машина, которую мы пытаемся воспроизвести в фантастических романах. Но я бы не стал применять фантастические методы, чтобы ее описывать. Толтеки считают, что Орел видит тебя насквозь. Ты — и корм его, и как бы и тело его. Таким образом, он функционирует. Сам себя есть, сам себя пьет, сам с собой борется. Предположим, что это — так. Тогда он — универсальный организм, и все мы — его части. Каждый пункт нашего мышления — это часть целого. Именно поэтому мы живем стаей. Время от времени происходят войны. Орел пускает сам себе кровь. Он делает обновление. Каждый человек в отдельности — своего рода копия. Мы тоже способны пускать сами себе кровь, менять идеологию, что-то искать, чтобы в итоге пойти на корм системы. Это довольно универсально. Смерть — это обязательная фаза бытия.