— Так что грех на мне страшный, Явтух. Я свою горлинку... вот этими руками... – голос его задрожал, и он отвернулся.
Явтух молча слушал, пуская дым. Глаза его были полузакрыты.
—Ты Дмитро, не серчай на меня, но я думаю, что Ганна твоя умерла там, на Змеином озерце. А убил ты настоящую ведьму, я узнаю её! Я Ганну тогда увидел в гробу, не Марьяну!
— Нет, Явтух. Нееет. Не говори так, не то мы снова поссоримся! Дочь у меня осталась от неё... Ганна хотела дочку Марьяною назвать, я не позволил. Мою дочь зовут Иванкою! Так что, молчи, молчи, Явтух!
Через час они, разгорячённые горилкой, уж пели, обнявшись, козацкие песни.
Явтух совсем успокоился, когда девочку через пару месяцев, как только она совсем сделалась здоровой, окрестили.
Панночка росла весёлой и озорной, играла с ребятишками в "лапту" и в"ворона". Но отчего-то, мало-помалу, дети стали избегать её и она всё больше времени проводила в одиночестве гуляя по лесу недалеко от хутора. Видели её и на Змеином озере. Долго стояла она и глядела в черную воду.
Так минуло шестнадцать лет.
Повзрослев, панночка осознала свою власть над козаками. Первой жертвой её стал тот самый Микитка, что служил сотнику ещё до её рождения. Влюблённый в панночку до безумия, он делал всё, что она ему приказывала. Но это скоро наскучило ей.
— Микитка, можно я поставлю на тебя свою ножку? — спросила панночка, и задрала юбки, выставив белую, округлую ножку.
— Конечно, панночка моя, что там ножку, вся садись! - подставил спину козак.
А ей только того и надо: села она к нему на закорки, и он помчался, словно конь! И так она его изводила! А потом стал он сохнуть, и совсем пропал –лишь горстка пепла от него осталась.
После того случая козаки вновь задумали завести разговор с сотником о панночке. Но тот и слышать ничего не хотел! Умела она хорошо пустить пыль в глаза! Отец в ней души не чаял: всё "горлинка", да "ясная панночка".
Явтух, тот так и остался на хуторе и огорчался только тому, что сотник, верный своему слову, бросил пить, соблюдая посты по средам и пятницам.
Тёплый вечер опустился на землю. На небо выкатилась роскошная луна, позолотив и виднеющийся на горизонте Днепр, и крыши хат, и верхушки деревьев.
— Гляди, Дмитро, какая луна сегодня важная!
— И не говори, Явтух. Может, нам позвать Грицька, чтоб сыграл на бандуре?
— Пожалуй, что и позвать!
— Грицько! Сыграй-ко нам, как ты умеешь, чтоб до слёз пробирало, эх!
И Грицько заиграл, быстро перебирая струны пальцами. Плакали бабы, склонили головы козаки. Даже сверчки и те умолкли. Панночка всё глядела на молодого бандуриста, но тот её не замечал — у него была невеста в Сельце. К ней он и направился после того, как хутор погрузился в сон.
Однако луна светила не только бандуристу, спешившему к любимой, но и трём бурсакам, что своротили с тракта с тем, чтобы в первом попавшемся хуторе запастись провиантом. Со своими товарищами богословом и ритором, широким шагом спешил навстречу своей судьбе философ Хома Брут.
Конец