— Ты не совсем прав, — качает головой Дима. — В объективной реальности можно умереть по-настоящему, а во сне только понарошку.
— А ты когда-нибудь это проверял? — спросил, наклоняясь над столом, дядя Лейбниц.
— Проверял что? — опешил Дима.
— Каково это — умереть в этой твоей объективной реальности?
— Нет.
— А чего тогда языком мелешь?
Они замолчали. Оба. Дима немного опешил от агрессии в голосе всегда спокойного и дружелюбного дяди Лейбница, а старичок же просто принялся пить чай, осторожно втягивая жидкость в себя сложенными в трубочку губами.
— Ты ведь был на моей могиле, — произнес дядя Лейбниц, кидая на Диму странный, несвойственный ему взгляд.
— Был, — буркнул в ответ Дима, чувствуя, как холодеет кожа на затылке.
— Ну вот тебе и ответ. Я же умер. Умер по-настоящему, причем еще до пришествия кантовитян. Меня похоронили седьмого августа две тысячи одиннадцатого года, за три недели до твоей свадьбы, а теперь я сижу здесь, прямо перед тобой, на своем механическом стуле и попиваю чай. Что ты скажешь мне на это?
— Даже не знаю. Может, ты мне просто снишься, дядя Лейбниц?
— Калиновка была подвержена инопланетному воздействию, и это не первый случай чего-то подобного на нашей планете. Если ты попробуешь вернуться сюда в так называемой реальности, то найдешь это село, будь уверен, но это будет лишь ширма. Они сделали копию всей этой территории где-то в космосе и переместили туда людей, а на Земле оставили двойников прежних жителей. Болванчиков.
— А ты видел этих кантовитян, тех, кто все это устроил? — подался вперед Дима.
— Нет, но боюсь, что ты можешь их увидеть. Это ведь они позвали тебя сюда.
— Никто меня не звал. Я сам хотел тут оказаться. Я здесь все детство провел.
— Теперь ты уже не ребенок. Сколько тебе лет, Дима?
— Больше тридцати.
— Как беспощадно быстро время…
Дима попробовал чай — тот был со вкусом мелиссы и мяты, а еще он отдавал шиповником, бергамотом и экстрактом чего-то невероятно ароматного и вкусного.
— Из тех, кто много жил в Калиновке, но в момент пришествия инопланетян был не здесь, а в другом месте, ты единственный, кто смог сюда вернуться. Понимаешь?
— Да, но ведь я знаю, что тут случилось. По крайней мере — примерно. Я видел сны об этом вторжении. Я видел зеленый свет, что залил Калиновку и ее окрестности.
— Ты видел это во снах, но самого тебя здесь не было. Это все из-за того человека. Он и посылал тебе в голову эти сны. Я знал, что он тебя не забыл.
— О чем ты говоришь, дядя Лейбниц? — виски у Димы холодеют, точно к ним прижали кубики льда.
— О том мужчине, что жил со мной по соседству. Он был одним из них. Он следил за нами. Составлял какие-то графики и таблицы, собирал статистику, проводил анализы…
— О ком ты? — И тут же ответ вспыхивает у Димы в мозгу. Ему становится понятно, о ком говорит дядя.
— Его звали Биллом. Теперь вспомнил? Ты с ним часто болтал, ведь он знал много всяких историй. Он рассказывал тебе про космос, про всю эту физику, разве ты позабыл об этом? Именно с его подачи ты и стал увлекаться астрономией и прочим холодным дерьмом, — дядя начинает закипать и злиться. На уголках его губ собираются пузырьки слюны. — Ах, если бы я знал тогда, что это за человек! Точнее, что это и не человек вовсе. Я бы и близко не подпустил его к тебе! Но я не знал. Я думал, что он и правда физик, переехавший к нам на пенсию из Великобритании, так как имел русские корни и хотел вернуться на родную землю. Каким же я был болваном! Я должен был понять, что он из себя представляет, по крайней мере по тому металлическому блеску в его глазах… Не зря он все время носил очки! Не было у него никаких проблем с глазами, никакой сверхчувствительности к свету, нет, он просто старался скрывать этот блеск, понимаешь?!
— Дядя, мне кажется, тебе стоит отдохнуть, — произносит Дима не своим языком. В голове у него все кружится.