Словом, господин Даскал вел себя страшно интригующе и заявил родным, что обо всем расскажет за обедом.
— А пока пусть быстрее накрывают на стол. Каждый день эта комедия с накрываньем! И нечего вертеться все время под ногами! Пусть дети моют руки: сколько раз приходится говорить, чтобы не садились за стол с грязными руками?!
Такая необычайная самоуверенность, такое решительное поведение, подчеркивающее, что глава семьи — он, окончательно успокоили жену. Она хорошо знала своего супруга, знала, как меняются его манеры, стоит только ему обзавестись деньжатами.
Когда все уселись за стол, господин Даскал потребовал чистую салфетку и повязал ее вокруг шеи, как будто обедал в ресторане. Жена принесла суповую миску, господин Даскал приподнялся и заглянул в нее.
— Что за суп?
— Тминный, — ответила жена.
— Ненавижу, — резко сказал господин Даскал.
— Суп как суп, не так это важно. Ну и?..
— Папхен ненавидит супный тмин! — воскликнула Ева, как всегда коверкая фразу.
— Ненавидит! — повторила непривычное для нее слово госпожа Даскал и вдруг стукнула кулаком по столу.
— Ну и?.. — нетерпеливо воскликнула она, обращаясь к мужу.
— Что будет с нашим буфетом? — спросил в свою очередь Шандорка.
— Достал он денег? — послышался шамкающий голос бабушки.
— Мы еще не-е зна-а-ем, — протянул Шандорка тоненьким голоском.
Вся семья напряженно ждала ответа.
Господин Даскал не отличался многословием даже в ту блестящую пору, когда он подвизался на коммерческом поприще. То немногое, что он считал необходимым сказать, он произносил твердо и решительно. С тех пор тон его стал более мягким, даже заискивающим, и произошло это по многим причинам. Во-первых, конечно, потому, что торговля его потерпела крах. Во-вторых, потому, что еще в 1935 году ему «выутюжили» верхние зубы. Это случилось так: он оставил свою верхнюю челюсть в кармане пиджака и отдал этот пиджак прислуге, чтобы та его выгладила. Бедная «прислуга за все» была совершенно не виновата, что под раскаленным утюгом все шестнадцать зубов господина Даскала разлетелись на куски. Вследствие наступивших «тяжелых времен» он до сих пор не мог возместить этой потери. Отсутствие зубов, естественно, сильно влияло на его речь: он стал шепелявить. Вся семья часто строила планы, каким путем можно «восполнить пробел» в папином рту. Иногда приходили к мысли, что для приобретения новой челюсти надо продать еще что-нибудь из Евиного приданого, и так уже сильно поистощившегося за последние годы, но это были одни лишь мечты, и зубы господина Даскала продолжали оставаться одной из многих нерешенных семейных проблем.
Однако ныне даже самый крохотный успех делал господина Даскала разговорчивым. Чем несчастнее становился он и чем больше росла его лысина, тем подробнее рассказывал он о своих маленьких и редких удачах. Казалось, что обилием слов и подробностей ему хотелось остановить время, с неумолимой быстротой проносящееся мимо самых больших радостей его жизни.
— Горячо! — заявил глава семьи и с такой силой подул на ложку, которую уже поднес ко рту, что находящееся в ней подобие супа с блестками жира на поверхности выплеснулось обратно в тарелку. Потом неожиданно, как будто решив поразить всех, он выпалил:
— Сначала я пошел к Гуго.
— Не к Феликсу? — спросила жена.
— Почему ты спрашиваешь, не пошел ли я к Феликсу, — набросился с тихой яростью на жену господин Даскал, — если я только что сказал, что пошел к Гуго? Почему? Ты можешь сказать мне почему?!
Господин Даскал повозмущался еще некоторое время, потом продолжал:
— Одним словом, ровно в половине десятого я нажал звонок на двери у Гуго. Мне открыла горничная в наколке (обрати внимание: когда у нас постельное белье еще проветривается на окне, у них горничная в наколке уже открывает дверь посетителям). Я сразу заметил, что она у них новенькая. Такая, знаешь, хорошенькая штучка, какие увидишь только на экране. (Мне, между прочим, сейчас пришло в голову, что мы очень давно не были в кино!) Горничная тут же сказала: прошу, мол, покорно, кого вам, мол, желательно видеть? А я ей на это: доложите хозяину, что его хочет видеть зять Иожеф Даскал. Тут горничная посмотрела на меня, да так посмотрела, что мне захотелось влепить ей пару пощечин. Не знаю, что она во мне узрела. Но все-таки направилась к Гуго, а сесть мне так и не предложила. И вот, изволите знать, стою я, значит, в передней (а, должен сказать, передняя у них такая, что у нас она могла бы сойти и за гостиную… камин и два огромных кресла, в них даже спать можно)… стою я в этой передней на прекрасном персидском ковре, на том самом, который Гуго получил в наследство после смерти папы, я даже помню, как он выцыганил этот ковер на другой день после папиной смерти (ты лучше меня знаешь своего братца, каким он умеет быть настырным, когда ему что-нибудь понадобится)… Налей-ка мне, жена, еще супу…