Так вот, стою я в передней и жду по крайней мере уже пять минут. Вдруг слышу голос Гуго из другой комнаты (дверь была открыта, а ты сама знаешь, как громко он всегда разговаривает): «И надо же, чтобы именно теперь его черт принес! Ну, ничего не поделаешь, давай его сюда…» Тут выходит горничная, опять смотрит своими нахальными глазами, которые меня сразу вывели из себя, и разрешает мне войти.
Гуго сидел у письменного стола и что-то писал. Он страшно растолстел, курит все те же огромные сигары и по-прежнему не встает, когда я вхожу в комнату. Всего один раз встал он передо мной, это было в двадцать третьем году, когда мы перебирались с магазином на улицу Доротти. Одним словом, прошу покорно, сидит он за столом, даже глаз не подымает и, не выпуская сигары изо рта, спрашивает меня: «Что случилось, Иожи? Очень мило с твоей стороны, что ты хоть изредка заглядываешь к нам, а то мы можем все поумирать, а вы даже и не узнаете об этом. Присаживайся. Мне нужно тут кое-какие дела закончить, но ты не смущайся, рассказывай, зачем пришел, мне это не помешает». Понимаешь, что за тип этот Гуго? Говорит: «Очень мило с твоей стороны, что хоть изредка заглядываешь к нам», — это для того, чтобы мне было труднее у него что-нибудь попросить. Ну что мне оставалось делать? Гуго сидит за столом и пишет какое-то длинное письмо, а я сижу в кресле и жду. Как я могу в такой напряженной атмосфере выложить ему свою просьбу? Говорю ему: «Пиши спокойно, Гуго, кончай свое письмо, а я могу и подождать». — Но Гуго мне на это упрямо: «Нет, любезный мой Иожика, прошу тебя, говори, рассказывай, потому что я страшно занят, у меня, слава богу, очень много работы. Как вы там живете, как дети? И закуривай, пожалуйста. Вон там, на столе, серебряный портсигар». Я открываю портсигар, а на внутренней стороне крышки написано: «Нашему дорогому директору с благодарностью и любовью от служащих Венгерских объединенных каменноугольных шахт». Беру сигару и закуриваю. Гуго бросает на меня взгляд и говорит: «Возьми еще сигару — дома выкуришь».
После долгого молчания я приступаю наконец к рассказу. Послушай-ка, мол, Гуго, я очень долго раздумывал и с женой советовался, идти мне к тебе или нет. Я не пытаюсь разжалобить тебя описанием нашего бедственного положения… Только дошел я до этого места, как вдруг у него на столе зазвонил телефон. Если бы ты видела этот телефон с красными и черными кнопками. Гуго берет трубку и так возбужденно начинает выкрикивать: «Ты очень любезен, что позвонил мне, я бесконечно обязан вашему сиятельству… Да что ты?! Ну конечно, для тебя я всегда найду время… Когда тебе будет угодно… Да, живем понемножку, благодарю, благодарю, ты очень любезен… Она тоже ничего, целыми днями вяжет… это ее новое увлечение… Чулки, пуловеры для бедняков… Ты ведь знаешь, какая у нее добрая душа. Что ты говоришь? Сто сорок тысяч пенгё? Да… да-а-а! Я уверен, что мы сумеем договориться по этому вопросу. Ваш покорный слуга! До свидания!»
Гуго прямо взмок от такого подобострастия, он даже раскланивался перед телефоном и под столом шаркал ножкой. Потом он отстранил от себя трубку, но не положил ее сразу на рычаг, а подождал, пока его сиятельство первый положит. И вот Гуго снова углубляется в письмо, строчит и строчит, но и обо мне не забывает: «Продолжай, Иожика, продолжай, дорогой, я тебя слушаю». Что я мог ему на это ответить, начинаю все сначала. «Послушай, Гуго, как я тебе уже сказал, мы с женой долго раздумывали и толковали, идти к тебе или нет? Я не пытаюсь разжалобить тебя описанием нашего бедственного положения, к чему рассказывать о том, что иногда у нас нет денег даже на тарелку супа, за квартиру нечем уплатить, и боже нас сохрани от несварения желудка, так как нам не на что купить даже слабительного, а ведь, кроме нас с женой, надо еще прокормить дочку, такую красавицу, сына Шандорку и бабушку…»
Когда я дошел до этого места, послышался звонок в передней, входит горничная и докладывает, что пришел какой-то Хайкоци или Байкоци. Гуго моментально вскакивает из-за стола и устремляется к двери, на ходу бросая мне: «Будь так добр, Иожика, пройди в соседнюю комнату, у нас с этим господином очень важное дело…»