Он выскочил за дверь, показывая жестом: смывайся, мол, поскорей. Что же мне оставалось делать — я пошел в другую комнату, сел там в кресло и стал ждать. Я все жду и жду, а горничная шмыгает то туда, то сюда и недоверчиво на меня посматривает, мне же так хочется поскорей очутиться на улице. Через полчаса она наконец кидает небрежно: «Можете войти». И говорит это без всякой учтивости, не так, как принято: «Пожалуйте в кабинет!» или «Хозяин просит вас к себе!», а просто: «Можете войти». Но я все-таки вошел и увидел, что Гуго сидит все там же и продолжает строчить письмо.
«Ну, Иожика, — говорит он, — скажи мне поскорей, что тебе надо, потому что я действительно очень занят!» Я опять начинаю все с самого начала, но все у меня как-то не клеится, и нужных слов я не нахожу. Наконец встаю я с кресла, останавливаюсь прямо перед ним и говорю: «Очень прошу тебя, Гуго, пойми — эти три стула с зеленой обивкой, комод и буфет, которые мы получили в наследство еще от покойного папы…» И, знаешь ли, мне показалось вдруг таким странным, что я думаю и говорю о нашей старой рухляди здесь, в этой прекрасно обставленной комнате, среди великолепной мебели. А Гуго только время от времени поглядывает на меня как-то рассеянно, казалось, он просто обдумывает, что бы еще написать в письме, и изредка произносит: «Продолжай, Иожика, продолжай».
Когда я еле-еле с невообразимой мукой добрался до самого существа вопроса и уже заговорил о том, что «ничего не поделаешь, такие времена настали» и «мы все-таки кровным родством связаны», вдруг, ты только вообрази себе, снова раздается телефонный звонок. Гуго берет трубку. «Алло, алло? Ваш покорный слуга, ваше сиятельство! Где? Хорошо, прекрасно… Через пятнадцать минут? Буду, обязательно буду!» — кладет трубку на рычаг и продолжает писать письмо, не обращая на меня никакого внимания. Ты представляешь, что это такое, когда ты говоришь, говоришь, а собеседник словно воды в рот набрал? Я просто не знал, что бы ему еще сказать, и тут уже так рассердился! А ты знаешь, какой я становлюсь, когда меня разозлят? Я сказал ему: «Послушай, Гуго. Ты не должен оставаться спокойным, когда у нас хотят отнять эти несчастные стулья с зеленой обивкой! Ты, конечно, не забыл, что когда-то на них сидел твой отец? И буфет нам необходим. Что за столовая без буфета? Хотя бы уже из-за бабушки нельзя допустить, чтобы мы остались без буфета… Пойми, Гуго, есть такие вещи, которых просто нельзя допустить. Как бы ты ни был занят, ты должен это понять…» В этот самый момент Гуго закончил письмо и промокнул его. Делал он все это так спокойно, что я прямо трясся от ярости. Потом он вынул бумажник, из бумажника — сотенную и дал ее мне, сказав при этом: «Не сердись, пожалуйста, Иожика, но я ужасно спешу. Я был очень рад тебя видеть, поцелуй за меня всех своих. Манци, принесите мне, дорогая, мое пальто. Ну, прощай!» Он так торопился, что даже по лестнице мы сошли с ним врозь.
Дойдя до этого места, господин Даскал наклонил тарелку, чтобы было удобнее вычерпать из нее остатки супа. Он тяжело дышал, утомившись от еды и собственного красноречия.
— Получил что-нибудь? — поинтересовалась бабушка.
Вся семья хором прокричала ей, что Гуго дал сто пенгё. Бабушка уже в течение сорока лет питала тихую, но неистощимую неприязнь к Гуго, поэтому она и теперь затрясла головой, и с ее губ шепотком стали срываться такие бранные слова, которые обычно приводят к вполне мотивированной ссоре, особенно если их произносит бабушка.
Господин Даскал хотел продолжать:
— Было половина одиннадцатого, когда…
— Подожди минутку, — перебила его жена, — сначала я принесу второе, а потом расскажешь дальше.
— Мясо есть? — спросил господин Даскал.
— Мясо? Нет, конечно.
— Конечно? А почему конечно? — вскипел Даскал и с возмущением посмотрел вокруг.
Госпожа Даскал в один момент собрала со стола глубокие тарелки и вернулась из кухни с огромным подносом, на котором стояла такая же огромная миска с капустой. На этой неделе капуста уже второй раз появлялась в обеденном меню, и на лицах у всех было ясно написано глубокое уныние. Но госпожа Даскал тут же сообщила членам своей семьи фамилии всех соседей, у которых это блюдо появляется на столе по два, а то и по три раза в неделю, а так как среди них были и лица, принадлежавшие к категории пунктуально вносящих квартирную плату, то недовольство семьи Даскал вылилось в покорное смирение.
— Итак, было уже половина одиннадцатого, — продолжал свой рассказ глава семейства, — когда я вышел от Гуго. Не клади мне столько капусты… К кому же идти теперь? К Феликсу или к Алайошу? Я решил идти к Феликсу… даже не идти, а ехать на трамвае, так как чувствовал себя очень усталым. Что такое? Ты спрашиваешь, почему я сажусь на трамвай, когда там всего четыре остановки? Во-первых, не четыре, а шесть, а во-вторых, не перебивай меня без конца.