Алайош кивнул и сказал: «Это хорошо, что ты отстаиваешь свой буфет, что ты привязан к нему! Продолжай так и дальше. Человек поступает правильно, охраняя семейные реликвии». Я не знаю, что хотел сказать этим Алайош, но несомненно одно: он поощрял меня, и я рассказал ему о своих визитах к Гуго и Феликсу. Видела бы ты его лицо, его взгляд! Только люди с тонкой душой могут принимать все так близко к сердцу.
Выслушав, он сказал: «Какие печальные вещи сообщил ты мне. Я всегда боюсь, что людская грубость и злоба лишат нас последних иллюзий. Не сдавайся, Иожика, борись, борись за этот буфет. Вообще мне хочется тебе сказать: человек должен непременно бороться за что-нибудь (совершенно безразлично, за что именно). Людям важен не буфет, а идея. Понимаешь, Иожика, это-то и есть самое главное. Выпей еще рюмочку!» Тут уж я проникся самым горячим доверием к Алайошу. Я чувствовал, что каждое его слово, каждый взгляд придают мне новые силы, возрождают меня и, несмотря на легкое опьянение от четырех рюмок коньяка, из самой глубины моей души поднимается чувство умиротворенности и благодарности.
Я поднялся с кресла и воскликнул: «Спасибо тебе, большое спасибо, Алайош!» Но, очевидно, я произнес это слишком громко, ибо внезапно открылась дверь и в комнату вошла Женике. «За что спасибо? — подозрительно спросила она у мужа. — Дал ему денег?» Алайош встал, прошелся по комнате и лишь тогда ответил ей: «Нет еще». Женике так и взорвалась: «Что ты ему дашь? У тебя в кармане всего четыре пенгё двадцать филлеров. Уже пятнадцать лет, как ты ничего не зарабатываешь. Стыдись, Иож: ты всегда играешь на его слабой струне». Комната закружилась у меня перед глазами, вместо пяти тысяч томов я увидел по крайней мере все двадцать тысяч. Но не то коньяк, не то слова Алайоша, не то твои наставления дали мне силу для того, чтобы ответить Женике: «Ты не имеешь права кричать на меня! Ты всю свою жизнь посвятила борьбе с блохами, молью и клопами. Ты выбрасывала на улицу кухарок из-за того, что суп казался тебе пересоленным. Только за это ты и боролась в жизни, как я теперь на старости лет борюсь за свой буфет. Понимаешь, Женике, за буфет!» Я даже не сказал, а прокричал ей все это в лицо.
Алайош одобрительно на меня посматривал, а Женике тут же начала визжать: «Не дам, ничего не дам! Ломаного гроша не получишь! Управляйся как знаешь!» Алайош, не повышая голоса, прервал ее: «Плох тот мир, в котором каждый человек должен сам себе помогать. Мне очень не хотелось бы, Иожика, чтобы слова жены изменили твои взгляды на жизнь. Прошу тебя: позабудь их. Душа моя никогда не нашла бы покоя, если бы я вдруг узнал, что именно здесь, среди всех этих книг, человек лишился своей последней иллюзии. Сколько тебе надо, Ножика? Двести пенгё. Нет? Только сто? Я прошу тебя, пойдем со мной вместе, мы раздобудем эти сто пенгё. Я не хочу, чтобы рухнули в твоей душе последние надежды. Ты хочешь спасти свой буфет, я хочу спасти твои последние иллюзии. А ты, Женике, возвращайся к своим кастрюлям. Только теперь я по-настоящему понял, что в них у тебя варится».
Женике выбежала из кабинета, со страшной силой хлопнув дверью. А мы с Алайошем вышли на улицу. В нем было все изящно и благородно, начиная от мягкой фетровой шляпы и кончая элегантными французскими штиблетами. Длинный и острый нос, которым он все время как бы к чему-то принюхивался, придавал еще больший аристократизм всему его облику. А лоб! Ты знаешь, что я не особенно чувствителен к подобным вещам, но лбом Алайоша я просто очарован. Такие лбы бывают только у епископов. А руки! Какие длинные пальцы и узкие розовые ногти! Да, значит, спустились мы с холма Роз по направлению к мосту Маргит, потом повернули налево и пошли по набережной Дуная в сторону Цепного моста. От выпитого коньяка у меня слегка кружилась голова, но это было так приятно! «Уже тридцать лет, как я жду, что Женике изменится, — вдруг поделился со мной Алайош. — Говоря иносказательно, я тридцать лет жду, когда же переберется она из кухни в мой рабочий кабинет. Жду чуда. И верю, что настанет день, быть может, это будет последний день нашей жизни, когда моя супруга отложит в сторону пыльную тряпку, сбросит передник, сядет со мной рядом и скажет: «Ты был прав, Алайош». Я верю в Женике. Ты помнишь, как она была прекрасна в юности?»