Жиго выполнил поставленную перед ним задачу очень умело и тактично. Он вылепил императорский зад с истинным почтением верноподданного, поместив его с должной для таких реликвий торжественностью на ложе из красного бархата. Вокруг зада Наполеона III собиралось всегда множество зрителей, люди даже становились в очередь, чтобы взглянуть на этот шедевр, и господин Шрамм подсчитал, что он приносит его культурному заведению по крайней мере полтораста-двести крон чистой прибыли ежемесячно.
Только у Мартона Жиго заработки не увеличивались. Он вечно получал одни авансы и очень маленькими суммами, да и те ему приходилось буквально вымаливать у своей хозяйки. Когда же владелица паноптикума, не раньше чем после десятка косвенных намеков или прямых просьб со стороны Жиго, выдавала ему один из таких авансов, то это всегда сопровождалось желчными замечаниями (а желчи у нее было хоть отбавляй):
— Может быть, вы боитесь, дорогой мой Жиго, что мы удерем? Не удерем мы. Не-ет, господин Жиго, мы не-е-е удерем. Вы не должны этого бояться, деньги за нами не-е-е пропадут.
Вместе с этими растянутыми гласными мадам Шрамм выдыхала огромные массы воздуха, застоявшегося в ее легких. Жиго никак не мог понять системы этих нескончаемых авансов, а также причины упреков госпожи Розалии, хотя Кубанек, рослый швейцар-словак, объяснял ему это общедоступным языком:
— Он не хочед за дебя пладидь налох. Он скубой женщин. Если он даед афанс, то он не саефлял, что ды рабодаешь дуд в панопдикуме.
Эту речь Кубанек произнес перед входом в паноптикум, где была выставлена восковая фигура известного женоубийцы Эрдейи. Он был изображен в костюме туриста и огромных черных очках в тот самый момент, когда собирался столкнуть в пропасть свою жену — артистку Анну Форгач. Горные вершины, на фоне которых происходила эта семейная драма, были воссозданы с помощью опрокинутых одна на другую корзин. Восковые фигуры были отделены от посетителей красным шнуром, который Кубанек и теребил, с трудом подбирая нужные слова. Для устрашения многоуважаемой публики Жиго увековечил артистку в ту трагическую минуту, когда одна нога ее уже висела над пропастью, а лицо было искажено смертельным испугом.
Мартон Жиго, работая много лет над восковыми изваяниями для паноптикума, довел свое искусство до такого совершенства, что мог не бояться никакой конкуренции. Он отдавался своей профессии с такой страстью, что иногда даже во сне продолжал лепить. Весь доход от заведения супругов Шрамм (а он был весьма и весьма приличным) доставлял своим искусством Мартон Жиго. Если бы не он, то не прошло и месяца, как им пришлось бы закрыть свой балаган. Но так как паноптикум Шраммов был единственным в стране, то Жиго совершенно не знал, где бы еще он мог в полной мере применить свой необычный талант, а снизойти до того, чтобы делать скучные манекены для витрин магазинов готового платья, он не хотел. Ни за что на свете! Не говоря уже о том, что манекены — как мужские, так и женские — стали выходить из моды, а у тех, которые еще стояли на витринах, жаркое солнце растопило где ухо, где нос, а где и подбородок. Но солнцу и этого казалось мало: его лучи проникали даже сквозь брюки и, к великой ярости коммерсантов, подкашивали колени у витринных красавцев. Паноптикум — это совсем другое дело! Здесь есть возможность и мечтать, и упражняться в своем искусстве, и творить. Как только на горизонте появлялся новый убийца, прославившийся тем, что число его жертв достигало восьми, а то и десяти, или новый фашистский диктатор, насчитывающий многие миллионы жертв, или скромный, но вдохновенный гангстер, имя которого обретало всемирную известность из-за необычных средств умерщвления, которые он применял (например, молоток, сундук, пила и т. п.), или другие яркие личности (как то: новый король, папа, государственный правитель, палач-юбиляр, известный судья, подписавший много тысяч смертных приговоров), Жиго в одно мгновение чувствовал себя объятым пламенем творческого вдохновения, и все его десять пальцев с быстротой молнии начинали мять и лепить податливый воск.