— Чудесно! Грандиозно! — рыдающим голосом завопила декламаторша.
Но Земанек еще не кончил.
— В поэзии все должно быть неясно, все непонятно! В понятном для всех нет тайны, а поэзия без тайны не влечет, не может привлекать… Только туман, ту-ман, о вы, поглотители тумана!..
— Он лазит по поэзии, как червяк, буравящий сыр, — заметил Марци, но его тут же освистали, так как подобное сравнение было слишком понятным, а потому безвкусным.
Голос Земанека одержал верх, воспарив над всеми замечаниями, как орел парит над воробьями.
— Лишь немногие понимают такие стихи? Ну и что же! Да если найдется всего сто понимающих… пятьдесят, двадцать… всего два или один лишь я, — все равно, и тогда я буду уверен, что это настоящее искусство. Вся страна, весь мир пишет стихи, но лишь я один умею ценить их! А остальные бродят по полям поэзии, ощупью, словно слепые, подбирают рифмы и стыдятся, бесконечно стыдятся стихов, потому что, подобно глухим, не понимают ни слова…
— Ни слова… — повторил Милчек и усмехнулся. — Ни одного слова… Эх ты, желтый ворон…
— Ни слова никто, только я, я, я…
Земанек вдруг замолчал, устало откинулся на спинку дивана, но момент слабости скоро прошел, и он повернулся к Петеру:
— А ты-то хоть понял, что ты написал? — спросил он.
Петер смущенно смотрел на великого ценителя поэзии.
1937
ГРАБИТЕЛЬ
Около трех часов ночи лифт с легким толчком остановился на третьем этаже, дверца открылась, и из лифта вышел писатель Добак. Он воздал в душе кому следует благодарность за то, что подъем окончился благополучно и ему и на этот раз удалось избежать опасности. Он считал, что вся жизнь состоит из таких вот маленьких опасностей и из их преодоления. Каждый миг человек избегает то несчастного случая, то коварства бактерий, то войны. Сколько же времени можно вот так всего избегать? Самое большее до восьмидесяти лет.
Но как только Добак захлопнул за собой дверцу лифта и направился по внутреннему балкону к своей квартире, освещенной холодным лунным светом, он сразу заметил, что у его двери орудует какой-то парень, пытаясь открыть замок, очевидно ища выход из тупика, куда завело его неустройство личных дел. С таким же успехом он мог бы трудиться и у соседней двери, но он старался открыть именно эту, вероятно потому, что, залитая лунным светом, она была освещена лучше, чем все другие двери, выходящие на балкон.
«Тяжелое это ремесло, нелегко добывать себе таким образом на пропитание!» — подумал Добак, всегда готовый относиться с уважением ко всему, чего сам не умел делать. Он почувствовал, как страх прокрался по его плоскостопным ногам (этим вездесущим такси!), охватил измученный фантастическими измышлениями мозг, проник в желудок, где принятая им порция чайной соды пыталась потушить пожар, вызванный острым и пикантным гуляшом, в который воплотился написанный им рассказ. На воре был берет — всем известно, что грабители всегда ходят в беретах, — вор стоял неподвижно с отмычкой в руке, и по всему чувствовалось, что и он боится, ощущая всю уязвимость своего положения. Писатель и вор смотрели друг на друга, смущенно размахивали руками, шаркали ногами и испытывали явное беспокойство.
При свете луны Добак мог рассмотреть, что у парня безмятежно синие глаза и располагающая внешность. Если бы Добак не боялся, он не стал бы кричать, а заговорил бы с вором спокойно и вежливо. Но Добак боялся. Поэтому он и заорал:
— Что вам здесь надо?
Парень дотронулся до плеча писателя.
— Господин хороший, не кричите, пожалуйста, умоляю вас! Не губите моей карьеры. Я сам уйду отсюда не солоно хлебавши, вернусь в ту самую дыру, в мусорный ящик, где я уже высидел по крайней мере три часа, ожидая, пока в доме все успокоится. Там, на этой помойке, я дождусь рассвета, когда откроют парадное, и смогу удрать.
Юноша так трогательно умолял, в глазах его светилась такая печаль, что у Добака невольно сжалось сердце.