- Ну, что там? Как все прошло?
- Пришлось ёбнуть пару раз питерскому мажору по башке. Он довольно дерзкий оказался. Хвалился связями и грозился оставить меня без работы. - с усмешкой сказал я.
Прохор отмахнулся.
- Не бери в голову. Ты же знаешь, у меня есть свои люди в Москве, так что Питер нам не страшен.
- Да я и не брал в голову. - ответил я. - Просто сообщаю, что чувак непростой... Ну, ему так кажется, что он особенный и очень крутой.
- Ладно, спасибо, Андрей. Можешь идти.
Я поднялся и пошёл на выход. Уже взявшись за ручку двери, я вдруг обернулся и спросил:
- Евгений Юрьевич, может вернёте меня в оперативный отдел? Сил нет больше в кабинете сидеть.
Прохоров задумчиво смерил меня взглядом и отвернулся к окну. Помолчав ещё немного, он вернул взгляд мне в глаза и сказал:
- Нет, Андрей. Я понимаю... Ты был одним из лучших оперов, но такими темпами, рано или поздно тебя там пристрелят, а ты нужен мне тут.
- Там я хотя бы из кабинета выбирался и ходил с оружием. - вздохнул я.
- Что, совсем скучно стало? Может тебе дел добавить? - нахмурился Прохор. - Оружие ему подавай. Что с тобой происходит, Андрей?
Я снова вздохнул.
- Ничего, Евгений Юрьевич, просто... Я как будто не на своём месте.
- Слушай, ты же сам просил перевести тебя в следственный отдел. Так и будешь прыгать туда-сюда? Работай, пока работается. Чем ты недоволен? Адреналина недостаточно? Обязательно прыгать на ножи и пули? Сдохнуть хочется раньше времени?
- Возможно. - обронил я.
- Чего?! Ну-ка иди отсюда, быстро. Чтоб я больше не слышал такую хуйню, понял?
Я быстро шмыгнул за дверь и поспешил в свой кабинет, дабы не злить больше Прохора.
Оказавшись на своем рабочем месте, я снова разложил перед собой бумаги и погрузился в работу. Через час привели свидетеля, которого я опросил, затем приходил заявитель и я, через силу общался с придурковатой тёткой, которая всё время переходила на визг и требовала немедленно задержать её обидчика, иначе она будет куда-то там жаловаться. Мне было абсолютно до лампочки на её крики и угрозы, поэтому я привычно кивал, продолжая задавать уточняющие вопросы, с лёгкостью отсеивая её неадекватность и вычленяя из её визгов полезную для дела информацию. Когда она ушла, я продолжил изучать бумаги и так просидел до позднего вечера, совершенно позабыв о времени. Уже давно стемнело, когда мой организм наконец взмолился и потребовал еды, оповестив о голоде, громким урчанием в животе.
Я вздохнул и захлопнув папку с делом, поднялся. Вытащив телефон я бросил взгляд на часы и ужаснулся. Было уже одиннадцать вечера. Мелькнула мысль остаться ночевать в кабинете, но я прогнал её, не желая снова возвращаться к состоянию, когда ходил немытым неделями, погруженный в свою агонию. Нельзя так опускаться, нужно хотя бы ради окружающих, изредка принимать душ, поэтому я подхватил ключи от машины и пошёл на выход.
Домой совсем не хотелось. Меня там никто не ждал, я оказался никому не нужен. Теперь в моей жизни не осталось никого, даже жены. Я хоть и не любил её, но она всё равно наполняла мою жизнь ощущением нужности. Нужности хоть кому-то. С момента как она съехала, я осознал, что оказывается, совершенно одинок, не смотря на то, что впереди, прямо перед глазами, простирался большой город, в котором я вырос и многих знал лично. Однако, если бы захотелось кому-то рассказать о своей боли, то оказывается, мне совершенно не с кем поделиться. Каждый здесь чужой мне. Даже Дэн.
Я откровенно возненавидел вечера. Именно это время суток, буквально тыкало меня носом в собственное одиночество и ненадобность. В течение дня, я вечно был нужен одновременно в куче мест, меня всегда кто-то ждал, где-то требовалось моё присутствие, кто-то звонил, приглашал, звал, чего-то от меня ожидал, а вечер... Вечер всё перечеркивал, обесценивал.
Возвращаясь в пустую квартиру я понимал, что вся эта моя значимость, является мыльным пузырём, который лопался как только я пересекал порог своего дома и закрывал за собой дверь. Каждый вечер, невыносимая тоска и одиночество, выгрызали из моей чёрной душонки куски, расчленяя её на неровные фрагменты, постепенно наполняя всего меня какой-то холодной пустотой, которая поглощала меня, лишая возможности испытывать нормальные эмоции. Я уже ничего не чувствовал, кроме боли, тоски и какой-то холодной заторможенности, которая блокировала доступ к другим эмоциям. К состраданию, эмпатии, к человечности. Я ощущал, как окончательно превращаюсь в кусок дерьма, который призван лишь лежать где-то и ждать, что кто-то в него наступит.