— Ради бога, быстрее! Быстрее! Ради бога!
Перекрывая испуганные возгласы гостей и визг девушек, раздался уверенный голос мадам:
— Вызовите доктора! Скорее несите аптечку! Кавальере ранен!
— Какое, к черту, ранен! — отозвался Лардера, вырываясь из рук мадам Флоры. — Женщину мне, быстро!
— Женщину?! — изумленно переспросила мадам.
Но кавальере не стал уточнять, он бросился к девушкам, стоявшим в центре салона, схватил за руку первую попавшуюся, по имени Манола, и потащил за собой вверх по лестнице.
— Бегом, Манола, бегом!
Волнение в пансионе утихло, все в молчании расселись по диванам, ожидая возвращения кавальере. Что это с ним? Столько лет с зачехленным орудием… нет, невозможно…
Прошло пять минут, потом еще десять.
— Может, он умер? — предположил один из гостей.
— Не думаю, Манола сразу бы прибежала, — отозвалась мадам Флора.
Было тихо. Истекала тридцатая минута, когда кавальере и девушка наконец появились на лестнице.
— Ну, просто как мальчик двадцатилетний! — щебетала Манола. — Он меня всю измучил!
Все вскочили со своих мест и зааплодировали.
— Кавальере оплачивает полчаса, — гордо объявила Манола и протянула квиточек.
— За счет заведения! — отрезала мадам Флора.
С той поры, едва начиналась бомбежка, кавальере выходил на улицу и шатался под бомбами, надеясь, что одна из них сможет повторить чудо и вернуть ему молодость на полчаса. Ничего подобного, бомбы падали далеко от него. Тогда Лардера решил обзавестись огромным фонарем на батарейках, который работал в двух режимах — давал постоянный свет и мигающий. Как только раздавался сигнал воздушной тревоги или налет начинался неожиданно, кавальере выходил на открытое место, включал свой фонарь и размахивал им, надеясь таким образом привлечь внимание бомбардировщиков. Но вместо этого за два дня до высадки американцев старик привлек внимание офицера из отряда самообороны. Тот принял кавальере за вражеского шпиона и застрелил.
В первый же день по прибытии в «Пансион Евы», а именно двадцать седьмого августа, Надя получила письмо от своего брата Филиппо, который сидел в миланской тюрьме. Филиппо писал, что добился пересмотра решения суда, приговорившего его к двадцатилетнему заключению, и что есть все основания полагать, что новый суд его полностью оправдает. Ведь брат был, как он утверждал в тысячный раз, совершенно невиновен. На новом процессе его должен был защищать один из лучших адвокатов Милана. Однако расходы по новому процессу составили бы ни много, ни мало десять тысяч семьсот пятьдесят лир.
Где ему взять такие деньги? Могла ли Нинетта (для гостей Надя) каким-то образом помочь ему? Если нет, то ничего не поделаешь. Он проведет двадцать лет в тюрьме.
Надя горько заплакала: всех ее сбережений всего-то было тысячу триста лир, явно не хватит для оплаты судебных издержек. Ночью ей никак не удавалось уснуть, она ворочалась в постели, плакала, молилась и Господу, и Пресвятой Богородице, и святому Амвросию. Она дала обет, что никогда не станет заниматься любовью для собственного удовольствия (работы это, разумеется, не касалось), пока не изыщет деньги для освобождения брата.
Утром мадам Флора увидела зареванную Надю с опухшими и красными, как помидоры, глазами, отозвала ее в сторонку, и Надя поведала ей о письме Филиппо. Мадам Флора, как могла, постаралась утешить девушку.
В следующую ночь Надя опять не спала и молилась святому Амвросию. Внезапно она почувствовала острую головную боль. Она поискала таблетки, но не нашла, и тут вспомнила, что оставила их в ящике комода, в комнате, где обслуживала клиентов. Надя отправилась туда совершенно голая, поскольку было очень жарко. Спустившись по лестнице на первый этаж, она открыла дверь комнаты, зажгла свет и чуть не лишилась чувств.
Посреди комнаты на стуле сидел очень красивый молодой монах с густой бородой. На нем была белая ряса и черная накидка. Но больше всего Надю поразило, что кожа у монаха была очень темной, почти черной, хотя на негра он никак не походил.