Лукас — не человек.
В горле стоял вкус металла. Я пыталась убедить себя, что это от страха, но знала — это он. Запах и вкус, которые я почувствовала возле Лукаса.
Я медленно отошла от двери, не включая свет. Ночь всё ещё жила в моей комнате — мягкими тенями на полу, серебряными бликами на мебели. Шторы колыхались от лёгкого сквозняка, и от этого казалось, что всё вокруг дышит.
Ванная находилась за маленькой дверцей справа. Я прошла туда почти на ощупь.
Когда открыла кран, горячая вода зашумела, и этот звук сразу же начал вытеснять из головы воспоминания о саде. Пар быстро заполнил небольшое пространство, и в нём запах старого мыла и влажных каменных плит смешался с чем-то новым — свежим, чуть сладким, как полевые цветы.
Я сбросила с себя платье, и оно упало на плитку с тихим шорохом. Кожа казалась чужой, как будто я несла на себе тень чужого прикосновения.
Я опустилась в воду, и тепло обволокло меня. Сначала оно жгло, потом стало мягким, и я позволила себе расслабиться. Закрыла глаза.
Но стоило прикрыть веки, как передо мной снова возник Лукас — с глазами, которые сверкали в темноте, с губами, на которых блестела кровь. Я резко открыла глаза и погрузила лицо в воду, будто хотела смыть из памяти этот образ.
Я задержала дыхание, считая секунды, пока лёгкие не зажглись болью. Вынырнула, откинулась на спинку ванны. Капли стекали по щекам, и я не была уверена, вода это или слёзы.
Рука непроизвольно потянулась к шее — я коснулась кожи, проверяя, нет ли там следов. Глупо. Но в этой глупости было что-то… необходимое.
В углу зеркала, запотевшего от пара, медленно проявился расплывчатый силуэт — мой. Но в полумраке и сквозь влагу он выглядел иначе. Черты лица тянулись, искажались, словно я смотрела на кого-то другого.
Я резко провела рукой по стеклу, стирая образ, и заставила себя встать.
Обмотавшись полотенцем, я вышла обратно в комнату. Ночь за окном стала ещё темнее, и в её чёрной глубине мне чудилось движение. Я плотно задернула шторы, заперла окно и только тогда позволила себе лечь в постель.
Сон не шёл. Каждое шорох, каждый вздох дома казались шагами в коридоре. И где-то внутри меня росло чувство — теперь всё будет иначе.
Глава 6
Утро было вялым, ленивым, как кошка, растянувшаяся на солнце. В комнате стоял тихий запах вчерашних красок — Одри накануне принесла свой ящик в холл, и мы застряли там допоздна, перебирая кисти и споря, какой оттенок синего «правильный».
Я вышла в сад, зная, что найду её там. У Одри было особое утреннее место — лавка под старой липой, где солнечный свет пробивался сквозь листву тонкими золотыми нитями. Она сидела так, словно была частью этого места: спина прямая, волосы собраны в небрежный пучок, а руки, как всегда, заняты кистью.
— Ты сегодня начала без меня, — сказала я, подходя ближе.
— Я всегда начинаю без тебя, — усмехнулась она, не отрывая взгляда от холста. — Но заканчиваю — вместе.
Я села рядом. С этого ракурса видела, как на её картине проступает свет — он у неё всегда получался живым, будто вырванным из настоящего утра и перенесённым на холст.
— Одри, — сказала я после короткой паузы, — дай мне краски.
— Что, опять портреты? — её губы тронула тень улыбки.
— Может быть.
Она подтолкнула ко мне ящик.
— Холст возьми у меня в сарае. Второй слева, он лучше грунтован.
Через пару минут я уже сидела на траве напротив неё. Кисть в руке казалась странно тяжёлой, как будто между мной и движением была какая-то внутренняя преграда. Но стоило смешать первый цвет — глубокий, тёмно-синий, как ночь над садом, — и всё стало проще.
Я не думала, что начну с его глаз. Но краска сама легла так, что из-под кисти появился взгляд Лукаса. Резкий, чуть насмешливый, тот, что он бросает, когда считает, что поймал тебя на чём-то.
— Опять он, — заметила Одри, склонив голову.
— Ты про кого?
— Про того, кто у тебя на лице, когда ты рисуешь, — спокойно ответила она. — У тебя этот… полувздох, как будто ты кого-то зовёшь, но не называешь имени.
Я промолчала. Закончив, я отложила кисть и некоторое время просто смотрела на портрет. Он вышел живым. Слишком живым.
— Куда денешь? — спросила Одри, отряхивая руки.
— Уберу.
Я вернулась в сад, прижимая к себе пустой деревянный планшет. Одри уже сменила кисть на тонкую, почти игольчатую, и выводила последние штрихи на краю холста.
— Ну и куда ты его спрятала? — спросила она, не отрывая взгляда от своей работы.
— Кого? — я попыталась сделать голос лёгким.
— Не прикидывайся, — её улыбка была тонкой, почти ленивой. — Ты же не просто так рисовала его.