Мужики сидели и чесали затылки, брат подмигнул Осипу и кивнул на меня. Внезапным и новым было наше с ним положение. В этот миг мы как бы поменялись ролями со взаимного согласия, и весь вечер, как мне казалось, брат дурковато помаргивал глазами, часто смачивая во рту карандаш. Раздался звонок, чего никогда не было при работе ликбеза. Я вышел из класса покачиваясь, словно только что проскакал верхом сто верст. Голова гудела как котел. Я думал об одном: как бы не встретиться с учителем. Мужики курили и разговаривали о базаре и дровах. Я стоял среди них малый и растерянный, не зная, куда девать длинные рукава пиджака. Учитель не показывался, лишь звонок дал из своей комнаты. Я вошел в класс, сел на стул и голосом как можно тверже сказал:
— Выньте тетради по письму.
— Вот это по-учительски. — похвалил Осип. — Только не тетради у нас — бумажки.
В углу блеснул огонек, я спросил:
— Не накурились, дядя Иван?
— Все-все, Саня, — послышалось из угла.
— Свирепов! К доске иди.
Брат выломился из-за парты, в темную пригоршню ухватил мел. У меня в школе было пристрастие к шипящим звукам, как у ребенка к пряникам. Я смачно выговаривал такие слова и дивился: слышится мягко, а пишется без мягкого знака. Из-за сомнений таких я не усвоил правила и безбожно врал на письме.
— Луч, — продиктовал я брату, так как план составляли мы с учителем, то, разумеется, слово это было написано правильно. Но страсть к шипящим толкнула к произвольному выбору слова, я добавил:
— Горяч.
Брат долго рисовал слово, наконец вздохнув, отошел в сторону.
— Не так, — сказал я, переняв от брата мел и приписав мягкий знак.
— Вот и врешь, Санька, — раздался звонкий голос. Это была Ольга Горпунова, с которой я пас утят. Я почувствовал, как упало мое сердце, словно кто пугнул меня из-за угла. Ольга выбежала к доске и зачеркнула мягкий знак.
— Мягко же слышится, — защищался я и краснел.
— Вот чудак, — махнула на меня рукой Ольга. — Это же мужской род.
— Ну и что! — сломя голову бросился я в спор. Надо было как-то спасаться. — Это же прилагательное!
— Мужское прилагательное. Вот чудак!
— Чудачка и ты! Слышишь, как мягко говорится горяч, горяч, горяч!
Я смачно и щедро шипел, словно плескал воду на раскаленную плиту. Нефед недоуменно глядел на спорящих. Ученики мои брали слово на зуб.
— Горяч, горяч! Мягко!
— Горяч, горяч! Жестко!
— Вот напахали! — качал головой Осип. — Не поймешь где как.
Моя премьера горела, но сдаваться я не хотел. Так просто терять дорогу в жизнь? Я слепо и дико напирал грудью на Ольгу, подталкивая ее к дверям, и орал:
— Мягко! Мягко!
Девчонка пожала плечами и вышла из класса. Я, потный и обезумевший, махом кончил урок, сказав рассерженно:
— На этом заканчиваю.
Мужики затолкались в дверях, похохатывая.
— Ну и Санька! Как взъерошился, чертенок!
— А Ольга-то как разошлась!
— Кто из них, из грамотеев, прав?
— Санька, он, — услышал я голос брата и впервые поблагодарил его за родственную поддержку.
Как поколоченный, вошел я к учителю. Он проверял тетради и, не глядя на меня, сказал:
— Кончил, значит? Хорошо. Топи печи.
Я хотел к черту послать ликбез, не по плечу он мне. Если такая нервотрепка будет каждый день, через год в сумасшедший дом отправят. У меня тряслись ноги, кружилась голова, я стоял дурак дураком. Едва снял пиджак и повесил на гвоздик.
— Не поведу я больше ликбез, — сказал я. — Куда мне. Я не знаю ничего.
— Поди-ка сюда, — поманил меня учитель к столу.— Видишь подчеркнутое слово? Не знаю и я, как его написать.
— Вы-то не знаете?
— Не знаю, Саня. Сейчас загляну в словарь. Молодой я, ой, упрям был! Ошибусь, краснею, но одно твержу: так, и никак иначе! Изобличат ребятишки во лжи, а ты пыжишься. Ошибся! И мысли такой не смей в голове держать. Сколько с тех пор годов проработал, а ошибаться не перестал. Мир, Саня, все новые задачи подсовывает.
— В каком вы слове ошиблись?
Учитель хлопнул словарем по ладошке.
— Да мало ли слов, Саня. Ну вот что, не велико дело ликбез. Научи читать и решать — и хватит. Всякому грамотному это дело по плечу. Давеча тебя Ольга сбила с толку.
— Вы сквозь стену слышали? — спросил я.
— И скажу: молодец ты. Характер есть. Я думал, выбили из тебя характер домашние. Есть он у тебя. Вон как горячо спорил. Ну, а теперь ты мне вроде коллега. Давай руку. Так вот крепко пожму ее. И тут мой учитель расхохотался.
— Вот видишь, вот видишь,— сказал я с досадой.— Не могу я.