Комендант встал с бревна, на которое присел было отдохнуть, и, подойдя к подвалу, крикнул:
— Ребята, ну, как у вас там?
— Страсти господни.
— Где тут хорошая? — послышался голос из подвала.
— Направо хорошая, налево плохая.
— А как направо: задом к двери или передом?
— Задом…
— Ну, значит, направо.
— Мать честная, а мы налево навалили.
Комендант бессильно махнул рукой и сказал:
— Черт с вами, валите, куда хотите, она все равно нас доконает, и задом и передом.
Верное средство
На платформе маленькой станции в ожидании поезда сидело несколько человек: малый лет двадцати в клетчатой кепке и теплой куртке с хлястиком, рабочий в кожаной куртке и человек в брезенте.
Малый в кепке грыз семечки и выплевывал очистки на доски платформы.
— Что ж ты соришь-то! — сказал рабочий, посмотрев на него.
— А что ж, подметут…
— Дурацкая голова, за всеми и подметать?
— Они за это деньги получают.
— Вот упорный человек-то, — отозвался человек в брезенте с мешком, сочувственно слушавший замечания рабочего.
— Не упорный, а просто мы уже привыкли, как свиньи: где посидели, там после себя навоз и оставили.
— Что в самом деле, будет тебе сорить-то, — сказала одна из женщин в платочке, — уж теперь ребят к чистоте приучают, а ты, вишь, дылда какой, этого не понимаешь.
— Да уж это в плоть и кровь у нас въелось, — сказал рабочий. — И отчего, скажи на милость, ни один народ, должно, в такой грязи не живет, как мы? Вон в Москве урны везде для окурков наставлены, а иной раз видишь, идет интеллигентный человек с папироской, докурит, потом оглянется и бросит окурок на тротуар — лень ему до урны донести.
— Этот хоть оглядывается, а другие сидят рядом с этой урной и на пол бросают, — сказал человек в брезенте, — потому уж спокон веков привычка такая: поел — бросил, понурил — бросил.
— Ну что ж, хорошо это, словно свинья посидела, — сказала одна из женщин, обратившись к малому и указав на просоренную очистками платформу.
— Ему хоть кол на голове теши. Теперь что-то плохо смотреть стали, а прежде, как только штраф за сор ввели, сколько народу нагревали: окурок бросит — готов, плати рублевку. Я бы не рублевку, а трешницу наложил, чтобы лучше помнили. А то это вроде как вторая природа, — сказал рабочий.
— Да, уж насчет сору и грязи наш брат первый человек.
— Возьми хоть нашего брата рабочего. Зайдешь в местком, сидят все в шапках, на столе всего навалено, везде окурки, грязь, курят, плюют, окурки бросают. Только вот в клубах чистоту строго держат.
— Небось, штраф?
— Штраф, первое дело.
— И никаких объяснений?
— Никаких! Ты ему объясняешь: нехорошо, мол, сорить, так он с тобой в рассуждения ударится, не хуже вот этого, — сказал рабочий, кивнув на малого, — а как сказал ему: ну-ка, плати, так куда твои рассуждения, куда весь форс денется!
— Да, это средство верное.
— Нас только этим и можно брать.
— Ну что ж, тебе легче стало от того, что ты насорил туг? — сказал рабочий, закуривая папиросу.
— Легче, — сказал малый. — Что ж, я и буду полны карманы очисток носить?
Из вокзала вышел милиционер в шинели внакидку и пошел по платформе. Проходя мимо сидевших, он остановился:
— Кто это набезобразничал?
Малый побледнел и так и остался с подсолнухом во рту, который он только что разгрыз.
— Это все он наработал, — сказал рабочий, — мы ему тут целые лекции прочли, а он в то время и еще горсти две слущил.
— Плати, — сказал коротко милиционер и полез во внутренний карман шинели за книжкой с квитанциями.
— Я больше не буду, дяденька, — заговорил малый, — я забыл, что нельзя.
— Ничего, лучше будешь помнить, — отозвался рабочий. — Вот, ей-богу, до чего хорошее средство: десять человек ему сидели говорили и уговаривали — ничего, а подошел один, и не спорит, только прощенья просит.
— Так только и можно обучить, — сказала одна из баб, — этот хоть озорничает, а другой просто по привычке валит все около себя.
Малый, совершенно присмиревший, качая головой сам с собой, полез в карман и достал из кожаного кошелька рублевку.
— Вот тебе и заработал, — сказал он сам с собой.
— Ничего, зато в последний раз, теперь хорошо помнить будешь, — сказал рабочий и щелчком бросил докуренную папиросу на платформу.
Милиционер выдал малому квитанцию и повернулся к рабочему:
— Плати, — коротко сказал он.
Рабочий удивленно раскрыл глаза:
— Что — плати?
Милиционер молча указал на брошенный окурок.
— Чтоб тебе черти! Неужто это я бросил? Товарищ, я подниму!
— Плати!
Рабочий вынул кошелек и достал рублевку: молча взял квитанцию и пошел. Отойдя несколько шагов, он озлобленно махнул рукой и, плюнув, сказал:
— Насажали вас тут, чертей!
Человек в брезенте посмотрел ему вслед.
— Ничего, милый, лучше помнить будешь. И до чего верное средство, ей-богу! Даже спорить не стал.
Теплый ветер
Новый заведующий издательством устроил совещание с писателями, на котором сказал:
— Мои предшественники вели, на мой взгляд, неправильную политику: они избегали изображения отрицательных явлений и иногда расписывали о необычайных достижениях там, где нужно было кричать «караул» и тащить этих достиженцев на скамью подсудимых.
— Аллилуйя, значит, петь достаточно? — спросил один из писателей, сдвинув очки на лоб и посмотрев на заведующего.
— Довольно, — сказал тот — А то писать так, и только так, — значит представлять хозяину фальшивые счета…
Речь заведующего произвела на писателей глубокое впечатление.
— Наконец-то теплым ветром повеяло!
— Вот, например, — продолжал заведующий, — я знаю, что в сахарной промышленности назревает жестокий прорыв, потому что руководство попало к заведомым оппортунистам. Я предлагаю писателям проехать в сахарный район и написать повесть или лучше роман на тему об этом прорыве, чтобы общественность всколыхнулась от тревожного сигнала.
Итак, товарищи, за дело! Поезжайте, пишите не спеша и по совести.
Прошло пять месяцев. Однажды секретарь издательства вбежал к заведующему и, потрясая какою-то рукописью, крикнул:
— Вот она, матушка, получил!
— Что, или о сахаре?
— О нем, дьяволе!
— Ну и что?
— З-замечательно! Вот действительно теплым ветром повеяло.
Заведующий взял рукопись и ушел к себе. На другой день он позвал секретаря и взволнованно сказал ему:
— А знаете, ведь и в самом деле значительная по своей новизне и правде вещь.
— Верно, верно.
— И как ловко и беспощадно дана у него картина обжуливания, очковтирательства — ив отчетах по сдаче сырья и повышению процентов продукции и ударности выполнения плана. Тогда как в действительности половина выкопанной свеклы поморожена, а целая четверть ее осталась в земле. Вот вам и план.
— Да, да.
— И заметьте, что даже конца не смазал, не свел все к благополучному концу, как в добродетельных и идеологически выдержанных романах.
— То-то и ценно. Литература должна иметь право ставить в интересах той же власти тревожные вопросы при самом зарождении отрицательных явлений, а не после их разрешения административным путем. А то это все равно что вызывать пожарных, когда пожаруже потушен. — сказал секретарь. — Писатели водно слово говорят, что теплым ветром с вашим выступлением повеяло. Теперь, говорят, можно и об энтузиазме писать.