КАПИТАН (осматриваясь). Прекрасно, прекрасно…
ШИШИКИНА (мужу). Садись, чего стал, как истукан.
КАПИТАН. Феоктист, а что. Петухов не был? Это его работа?
ФЕОКТИСТ. Его-с. Был, забегал на минутку, флаг это выставил и умчался. Прибывает народ-то…
Входят граф и Беркутов.
ГРАФ. Торжество еще не начиналось? Серебряные молодые еще не приезжали?
ФЕОКТИСТ. Никак нет, ваше сиятельство.
ШИШИКИНА (мужу) Встань… Здравствуйте, ваше сиятельство.
ГРАФ (вставляет в глаз монокль, с недоумением сторонится). Феоктист, кто это?
ФЕОКТИСТ. Уступка времени, ваше сиятельство: Родион Архипыч приказчика своего с женой пригласить пожелали. (Шишикина трогает руками приборы на столе.) Ну, что руками-то цапаешь? Пустили тебя в хоромы, а ты уж с лапами полезла.
ШИШИКИНА. Авось, не слиняет. (Мужу.)Так и будешь стоять? Сядь.
Входит Фекла.
ФЕКЛА. Певчие пришли. Куда их?
Вбегает, запыхавшись. Петухов в визитке с чужого плеча, с огромным галстуком.
ПЕТУХОВ. Певчие? Сейчас. Слава богу, не опоздал. Приветствую всех. (Здоровается.)
КАПИТАН. Петухов, что вы пропали?
ШИШИКИНА. А этот пострел и сюда втерся! (Мужу.) Чего ты встал-то?
ПЕТУХОВ (поздоровался). Тревожные новости…
ВСЕ (кроме Агафона и Шишикиной). Что такое? Что?
Входят Надя и Борис.
ПЕТУХОВ. Встретил Ивана Ивановича, он, запыхавшись, бежал через площадь и крикнул мне, что привезет какое-то ужасное, ошеломляющее известие. Так и сказал: ошеломляющее! Его приятель, начальник почтовой станции, сообщил.
ВСЕ. Да что? — В чем дело-то? (Все собрались около Петухова.)
ПЕТУХОВ. Ничего больше не сказал. Махнул рукой и убежал. Как бы наше торжество не сорвалось.
КАПИТАНША. Началась мигрень… Серж, дайте одеколон.
ПЕТУХОВ. А может, еще пустяки. Не говорите серебряным молодым.
ВСЕ. А он-то придет сюда? Когда придет?
ПЕТУХОВ. Он сказал, что запоздает немножко. Да, певчие… Зови, зови их. Надо приготовиться. Вот что, господа: мы можем даже депутации выставить от всех, кажется, увы, уже бывших сословий.
Певчие вошли.
ПЕТУХОВ. А, вот они. Стихи разучили? Каковы стихи-то?
ПЕВЧИЕ. Стихи в самый раз… одно слово — авторские.
ПЕТУХОВ. То-то, брат, — Петухов. Ну, пока прокашляйтесь, просморкайтесь, сколько вам полагается, чтоб потом время не проводить. Главное, чтобы ансамбль. Господа, относительно депутаций…
НАДЯ. Да, Ардальон Степаныч, посмотрите — вот для клуба… ничего не выходит.
ПЕТУХОВ. Некогда… некогда… Старая школа. Вот теперь какие краски требуются… Так вот — смысл речей таков, что, мол, великая катастрофа политическая…
КАПИТАН. Землетрясение — образней будет.
ПЕТУХОВ. Не мешайте… Ну, пусть землетрясение… собрало в наш глухой, отдаленный городок весь цвет… Ну, одним словом, и так далее. От дворянства скажет граф, что, мол, богатством держалась наша страна, и мы, может быть, теперь бывшие, но еще кое-как сущие, приносим вам, и так далее… Скажете?
ГРАФ. Кажется, скажу.
ПЕТУХОВ. Так. Со счета долой. От интеллигенции Валерий Николаевич Беркутов — эсер и меньшевик. Идеолог. Учить не приходится.
БЕРКУТОВ. Эсер и меньшевик — такого сочетания не бывает.
ПЕТУХОВ. Ничего — для торжеству. От святого искусству Ардальон Петухов — знает, что сказать. От славной царской армии капитан и кавалер — честь и место… От мещанства и кулацкого сословия… (К Агафону.) Сумеешь что-нибудь сказать? Да не дергай его… Боишься? Ну, мы за тебя скажем.
Фекла бежит через сцену.
ФЕКЛА. Едут, едут, накажи господь.
ПЕТУХОВ. В самый раз…
КАПИТАНША. Серж, возьмите одеколон.
ПЕТУХОВ. Певчие, откашлялись? Гляди… Стихи моего сочинения, авторские, прошу обратить внимание. Ансамбль, пожалуйста. Граф, станьте наперед.
Входят серебряные молодые.
ШИШИКИНА. Не дергай носом. Возьми платочек.
(Петухов дает знак и управляет обеими руками. Певчие поют первые два стиха на мотив «Многие лета», а последние — что-то вроде «Со святыми упокой».)
КАШИН. Весьма благодарен, господа. Не ожидал такого сюрприза… в такое тяжелое время.
АННА ФЕД. Очень, очень мило. Это все Ардальон Степаныч…
ПЕТУХОВ. Стихи моего сочинения. Маленькая неточность только вышла: двадцатипятилетие, ау меня сказано 20 лет. Пятерочку пришлось скостить для размера, а то стиха не получается.
АННА ФЕД. Нет, очень мило. Вы первый поэт, которого я вижу в натуре.
ПЕТУХОВ. Здорово: «первый поэт»… Повторить вторую половину на бис. (Поют. Петухов управляет одной. рукой, другой держит руку Агафона, чтобы он не выпил.) Капитан, подождите, голубчик, — сейчас депутации пустим. Поднимаем бокалы.
ШИШИКИНА (мужу). Что ты всей пятерней-то ухватился. леший! Мизинец оттопырь. Вот так…
ПЕТУХОВ. Подняли?.. Приветствие от деятелей искусства скажет местный поэт, драматург, художник, артист и режиссер Ардальон Петухов. Достоуважаемый отец города. Родион Архипыч! Здесь, как щепки от великого землетрясения на уцелевшем островке, собрался весь, можно сказать, цвет. И вот этот цвет теперь приветствует вас. Я лично скажу от искусства: вы всегда были покровителем, и кабы не вы, нашему брату была бы рачья смерть, со святыми упокой. Это надо говорить по совести, потому что публика грошовая, ни черта не смыслит, печной горшок и т. д. Да здравствуют высокие покровители святого искусства!.. Певчие! Ах, года их не считайте… (Певчие поют. Петухов чокается), счета долой. Следующий… От интеллигенции скажет эсер и меньшевик, Валерий Николаевич Беркутов. Валяй.
БЕРКУТОВ. Не бывает таких сочетаний.
ПЕТУХОВ. Да ну, что там, не ломайся. ВСЕ. Просим, просим, говорите…
БЕРКУТОВ. Приветствуя серебряных молодых, я с удовольствием и радостью замечаю, что почувствовал здесь, на этом торжестве, то, чего раньше не чувствовал и жестоко отрицал: ценность семейных устоев, красоту национальных обычаев, религии и прочего. Мы раскаялись, господа. Теперь, когда мы уже слышим гул чугунных шагов с севера, когда бурный поток грозит снести нас — не нынче-завтра, теперь…
ПЕТУХОВ. Что ты похоронную-то какую-то завел?
БЕРКУТОВ. Теперь мы поняли, куда мы шли и что сами своими руками подготовили гибель себе…
ПЕТУХОВ. Гибель, ура! Следующий…
БЕРКУТОВ. Дайте же договорить.
ПЕТУХОВ. И так хорошо, от дворянства скажет граф. Покороче.
ГРАФ. Приветствуя серебряных молодых, я должен сказать, что растроган и умилен. Приехав сюда из Москвы, из пасти дракона, я нахожу здесь во всей неприкосновенности старую жизнь. Я плакал при виде этого стола, этого портрета — символа нашего могущества.