— Полянский комитет вон до того дуба…
Все посмотрели на тот дуб.
— А дальше как?
— А дальше так и пойдет…
Мужики попались хорошие, разговорчивые; все присели на траву и закурили.
— Дела… — сказал кузнец. — Куда ж нам теперь?
— Да вон чей-то лесвиднеется, — сказали мужики, — Ломакинский, что ли. — И указали направо.
— Жарь, видно, туда, — проговорил Андрюшка.
— А в записке показан ваш, Рожновский.
— Это зачеркни, а Ломакинский напиши, — сказал Андрюшка.
Кузнец в затруднении посмотрел сначала на бумажку, потом на мужиков.
— А что ж, — сказали те, — ведь печать на бумажке есть?..
— Печать есть… — отвечал кузнец, опять посмотрев на бумажку.
— А раз печать есть, пиши, что хочешь. Только повыше печати забирай.
— А лесок-то хорошенький.
— Лесок — ничего, — сказали мужики.
— У нас еще лучше был. — сказал Сенька.
— Смахнули?
— Да.
— Значит, глядели в оба.
— Да. это мы еще, когда молодые с фронту не приезжали.
— Вот-вот…
— Однако надо двигаться. В какой же тетерь? — спросил кузнец, посмотрев на Андрюшку.
— Выбирай любой, — сказали мужики, сидяна траве, — как нашу водотечь перейдете, так и лупи. Только на бумажке проставляйте.
— Это, значит, до самого того дуба ваш?
— Нет, там уж другая власть, там Измайловский.
— Да, бишь, Измайловский… А от дуба Щербаковский.
— Нет. от дуба опять Измайловский: водотечь петлю там делает…
— Ну, прямо голова кругом идет, — сказал кузнец.
На. деревне собирались ужинать, а посланных за лесом все еще не было. Наконец кто-то крикнул:
— Едут!..
Все вышли навстречу. Ехали пустые подводы.
— Что ж вы, черти?
— Что ж, пол-уезда, должно, изъездили. «Черти»… — передразнил Андрюшка и, сойдя с дрог, стал снимать с себя ленты патрон.
— Наш комитет только до водотечи касается, — сказал кузнец, ни на кого не глядя и отпрягая свою лошадь.
— Всякая власть имеет свои пределы… — сказал Сенька, подмигнув и отряхивая полы от пыли.
— Давай бумажку, — сказал председатель, некоторое время посмотрев на них. Кузнец подал бумажку. Председатель долго смотрел на нее.
— Что за черт, — сказал, наконец, председатель. — Где же тут… По постановлению… отправлены в Рожновский… тут замазано… в Ломакинский.
— Так, так, — сказал кузнец, — выше поднимайся, — и показал своим кривым пальцем.
— По постановлению — в Щербаковский… по постановлению — в Слободский…
— В девяти лесах были, — сказал Андрюшка, освободившись от патрон и держа их в руке, как пахарь, отпрягши лошадь после трудового дня и разговаривая с соседом, держит в руках снятую сбрую.
— То-то вот, умные головы… достался им лесок — вали на дрова. Коли начинать, так прямо с него.
— Ас чего же было начинать? — спросил недовольно председатель, все еще смотревший на бумажку.
— С чего другие начали, с того и нам надо было. По крайней мере, и с лесом были бы, и с дровами.
Все почему-то посмотрели на помещичьи строения и ничего не сказали.
Глас народа
Разнесся слух, что комитеты будут уничтожены и вместо них организуются советы. Из Москвы с завода приехал Алексей Гуров и каждый день собирал около себя молодых солдат, вернувшихся с фронта, и говорил с ними о чем-то.
Старые члены комитета, в особенности лавочник, ходили встревоженные. Лавочник, поймав кого-нибудь на дороге, говорил:
— Что делается!.. Только было начали налаживать, а они теперь все насмарку пустят. Ведь эта голытьба окаянная сама никогда ничего не имела и других теперь хочет по миру пустить.
Прежде, когда лавочник был председателем, он был строг и недоступен, и у мужичков уже начало накопляться недовольство им. Но теперь он стал такой хороший и разговорчивый, что все растрогались и говорили:
— От добра добра не ищут. Нам новых не надо.
— Ведь они все разбойники, — говорил лавочник, — ведь у них ни бога, ничего нет.
— Это верно, о боге теперь не думают.
— И потом, нешто они дело тебе понимают! — продолжал лавочник. — На кажное дело нужна особая специальность, а они, кроме того что глотку драть, ни на что больше не годны.
— Это что там…
— Мы трудились для вас, можно сказать, все начало положили, они хочут готовенькое подцапать, а нас долой. Правильно это?..
— Кто там хочет! — послышались голоса. — Мы выбирали вас, значит — наша воля. Нам нужны дельные, одно слово, чтоб человек основательный был. А это что. Голытьба! Так она и всегда голытьбой будет, не хуже этого Алешки. В пальто ходит и думает… Когда только этот корень окаянный выведется!
— Значит, поддержите? — спрашивал лавочник.
— Не опасайтесь. Мы за вас, как один человек, поднимемся… Глас народа, брат, одно слово. Раз уж мы выбирали, на вас положились, значит, крышка.
— А то придут какие-то голодранцы, у которых материно молоко на губах не обсохло, и пожалуйте, выбирайте их.
— Силантьич просит того… чтобы поддержать его, — говорили мужики тем, которые не присутствовали на беседе.
— Это можно.
— Ну видишь, все, как один человек, за тебя стоят. Ставь, брат, магарыч. Не выдадим! Хоть иной раз и прижимал нашего брата, ну, да что там, без этого нельзя.
— Ведь обязан был, на основании, — говорил лавочник. — Ежели бы моя воля, так я бы со всеми, как с братьями. А ежели иной раз за дело, так ведь сам понимаешь — нельзя.
— Правильно! — говорили мужики. — А что строг бывал, так с нашим братом иначе и нельзя; ты с ними хочешь по-благородному, а они тебе в карман накладут.
— Значит, буду надеяться?.. — спрашивал лавочник.
— Сказано уж, чего там! Прямо как один человек встанем.
В воскресенье около школы толпились мужики. Все сидели на траве, на бревнах, курили, говорили и поглядывали на дверь школы, куда пошли молодые солдаты с фронта с высоким человеком в пальто с барашковым воротником.
— Что-то они дюже долго разговаривают-то там?
— Хочут умными себя показать.
Из школы вышел солдат и позвал всех на собрание.
В передней части школы, где обыкновенно заседал президиум комитета, за столиком сидел Алексей Гуров, и около него два молодых солдата в шинелях и в шапках.
— Шапки-то можно бы и снять, — сказал кто-то негромко в задних рядах.
— У них головы воздуху не терпят, — ответил насмешливый голос.
Лавочник стал на виду у окна передней части школы и водил глазами по лицам. Все ему подмигивали. Степан, товарищ председателя, кротко сидел на подоконнике. Николая-сапожника не было видно, — очевидно, опоздал на собрание.
Сидевший за столом Алексей Гуров, так же, как и лавочник, тоже смотрел на все, как бы следя, чтобы не было лишней толкотни и чтобы все скорее расселись. Лицо его было серьезно. Он не узнавал знакомых, как будто совсем не тем был занят.
— Словно начальство какое… Сел себе за стол, никто его не просил… Чего же это Силантьич-то молчит?
— Нахальный человек, и больше ничего, — кому охота связываться.
— Все равно. Раз против него все, тут сколько ни нахальничай, толку не будет, — говорили в разных углах.
— Сели? — раздался голос сидевшего за столом.
— Сели… — сказали недовольно сзади.
— Ну, вот и ладно. Вы прежним президиумом довольны?
— Довольны! — сказали дружно голоса, и многие посмотрели при этом на лавочника.