— Сторонись, бабы. Облава вчерась была?
— Была.
— Ну, значит, нынче не будет.
— Вишь, прямо чуть не на телеге прискакал. Тише ты, домовой, прет прямо на человека.
— Вот такие-то окаянные, случись что, — и пойдут с своими кадушками через головы скакать. И как не запретят только.
Вдруг старичок с замками насторожился, ни слова не говоря, сунул в карман трубочку, стряхнул в мешок замки и юркнул в толпу.
А вдали уж был слышен продолжительный негромкий свист, каким охотник дает знать товарищу о замеченном звере.
Пожилая торговка беспокойно оглянулась и вскрикнула:
— Ах, нечистые, с того конца зашли…
— Вот ведь, окаянные, каждый день наладили.
Все мгновенно зашевелились и бросились во все стороны, как раскинувшийся лагерь бросается, ища спасения в бегстве при неожиданном нападении врага. Только виднелись вскидываемые на плечи мешки, кадки, ящики.
— Что на дороге-то мешаешься, чертова голова, раньше бы собирала, не научили тебя еще.
— А ты куда по селедкам шлепаешься? Угорел совсем, мои матушки.
А дальше слышался испуганный визг и хруст посуды: это мужик в фартуке с кадкой капусты катил по рядам.
— Господи, батюшка, вот отнялись ноги со страху, и бежать не знаю куда, говорила, сидя на снегу и плача, какая-то баба.
— Лупи в ту сторону. Отседа зашли. Но навстречу бросившейся толпе раздались свистки милицейских.
— Отрезали, дьяволы! — сказал солдат с мешком картошки на спине, остановившись и плюнув. — Вон куда, — за водокачку надо было обходить. Как бы сразу зашли, так бы и прорвались к переулку.
— Теперь живьем возьмут… да куда ты тут со своей лампой-то! Абажур еще прихватила. Наказание с этим народом.
— Порядков не знают, вот тащут что попало.
— А там вон один оленьи рога приволок. Как подденет, подденет под бок, ну прямо душа с телом расстается.
— Эй вы, чего там заснули? — крикнул солдат в суконной шапке с шишаком. Обходи справа да загоняй всех в угол.
Из-за водокачки выскочили солдаты и рассыпным строем стали сгонять всех в одну сторону.
— Глянь, они и за водокачкой сидели.
— Заходят, кругом заходят. Ах, нечистые! — говорили бабы.
— Обошли… теперь крышка всем, — сказал солдат с картошкой, — они подготовку изделали.
— Сейчас хоть не стреляют, — а спервоначалу, бывало, как залпом в воздух хватят, хватят, так присядешь, и ноги, как чужие.
— Они и сейчас, брат, как не свои.
Старик с селедочницей, молодой торговкой и приставшим к ним солдатом раньше всех успели юркнуть в какую-то подворотню и, пригнувшись, пробрались к пустырю вдоль разломанного забора.
— С креслом-то женщина осталась, бедняжка.
— Вперед наука. Еще бы комод на себе приперла.
— В угол погнали. Вот дуют-то! — говорил солдат. — Ах, ловко. Это еще что… вот мы, когда Ерзерум брали, как налетели таким же манером на базар, куда тебе твои столики. Что тут было! Ну, что ж они не стреляют? Тут первое дело в воздух палить надо без остановки, покамест очумеют. Тогда голыми руками прямо бери.
— Что это кверху ногами-то бегает?.. — сказала молодая торговка. — Вон, вон, вишь… остановилось. Опять, опять побежало.
Все посмотрели по указанному направлению. Народ, потеряв голову, бросался целым стадом то в одну, то в другую сторону, а среди этой свалки металось по базару какое-то кресло вверх ногами.
— Ох, это она, знать. Спаси, царица небесная.
— Надорвется, — сказал старичок.
— Разве можно в такое время с этакими вещами.
— Эх, стреляли мало, — сказал солдат, когда сбитую в кучу толпу на рынке стали строить в очередь, — тут бы без остановки лупить надо.
Когда все пошли, он еще несколько времени смотрел на рынок с опрокинутыми столиками и рассыпанными селедками, потом, плюнув, сказал:
— Все-таки мастера, дьявол их побери. Мы, когда Ерзерум брали, у нас хоть конница была, а эти пеший как обработали.
— Тут и без конницы хорошо выходит, — заметил старичок. — Вы Ерзерум-то этот один раз брали, а они тут по семи раз в неделю орудуют, пора руку набить.
Родной язык
На длинной платформе вокзала колыхалось целое море голов, солдатских шинелей, со вскинутыми на плечи сундучками и мешками. Когда какой-нибудь солдатик в съехавшем набок картузе протискивался со своими мешками через толпу ближе к платформе, раздавались крики и ругань. Издали донесся свисток паровоза, и головы всех повернулись к подходившему поезду.
— Ну прямо невозможно стало ездить, — проговорила женщина в дорожной поддевке и теплом платке, — ругань везде такая, что сил нет.
— Привыкнешь, — сказал стоявший рядом с ней солдат с мешком и привязанным к нему чайником, недовольно покосившись на нее. Паровоз, обдав людей холодным паром и скрыв в нем на минуту платформу, пронесся мимо. Толпа загудела и, опираясь воронками у входов на площадки, полезла, не дав поезду остановиться.
— Дуй напрямик, господи благослови.
— Куда на человека прешь, я те благословлю, мать!..
Минут пять стоял сплошной гул, из которого только вырывались отрывистые хриплые крики:
— Ах, мать… Куда, мать…
Первым вскочил в вагон солдат с мешком и чайником, за ним женщина в платке, потом какой-то добродушный солдатик, который только улыбался, высовывал свой узелочек над головами вверху и покрикивал:
— Легче, легче, родимые… Все огузья оборвете… Несколько времени все стояли молча в тесноте.
— Ну, и развязались языки, — сказал добродушный солдатик, оглядывая полки и ища, куда пристроить свой узелок.
— Да уж всех родителей помянули.
— Без этого нельзя.
— А зачем ругаться-то, — сказала женщина, разматывая съехавший на глаза платок, — что тебя, за язык, что ли, тянули.
— А куда ж ты без ругани нынче сунешься, — отозвался, недовольно покосившись на нее, солдат с чайником, утирая рукавом шинели пот с лица, как после тяжелой работы, — тут, когда все горло продерешь, тогда только и преткнешься.
— Молитву бы сотворил, — заметила старушка с лавки.
— Молитву… Что ж, тебя оглоблей, скажем, в бок саданули или не хуже теперешнего сундуком в рыло заехали, ты и будешь молитву читать… — сказал какой-то угрюмый солдат от окна.
— Двинул матом как следует, вот и ладно.
— На что лучше.
— И все нехорошими словами, — сказала старушка, не обратив внимания на слова угрюмого солдата, — Заместо того чтобы перекреститься перед дорогой, он по-матерному.
— Это у нас заместо господи благослови идет, — сказал солдат с чайником.
— Вот, вот…
— Это, брат, для всего годится, — лошадь ли подогнать, в вагон ли пробиться — и везде тебя понимают.
— В лучшем виде.
— Как же, иной раз просишь честью: господа, дозвольте пройтись — ни черта, как уши свинцом залили. Потом как двинешь — сразу прочистится.
— Момент.
— Нешто можно без ругани, — сказал угрюмый солдат, — они уж природу кверху тормашками хотят перевернуть.
— А я вот на Кавказе служил, так там никак не ругаются, — сказал добродушный солдатик. Все некоторое время молчали.
— Что ж, они не люди, что ли?.. — спросил угрюмый солдат, недовольно покосившись от своего окна.
— По-ихнему не понимаешь ни черта, вот и не ругаются, — может, когда он с тобой говорит, он тебя матом почем зря кроет.
— Нет, это верно, иностранцы слабы насчет этого.
— Может, язык неподходящий?
— Да и язык: «ла фа-фа, та-фа», бормочет, и не разберешь, что он ругается, ежели языка не понимаешь.