Поезд пошел, прибавляя ходу. А сзади бежали, спотыкаясь, с мешками, и испуганно махали руками те, кто не успел на ходу прицепиться.
— Догоняй, догоняй, тетка! — кричал малый в картузе, держась за трубу, как за мачту. — Ах ты, мать честная, вот так подвезли тетеньку!
Какой-то человек в бабьей кофте посмотрел на оставшихся и сказал:
— Ну, беда теперь с плохими ногами.
— Тут и с хорошими голову потеряешь.
— Вот как народу поскидает побольше, все, может, лучше пойдет.
— И то как будто расходиться стал.
— Разойдется… Тут под горку.
Все замолчали и, оглядывая свои мешки, стали прочнее усаживаться.
— …Не тяни за плечо… — раздался голос снизу, где висели, как виноград, люди на подножках.
— Потерпишь, что же мне, оторваться, что ли… — сказал другой голос.
— О, господи батюшка, того и гляди, руки оборвутся. А тут этот домовой разогнался… Куда его леший так понес? Холера проклятая!
— На кульерском едем!
Поезд, шедший под уклон, все прибавлял ходу и наконец так разошелся, что поднял за собой целый ураган крутившихся в воздухе бумажек и пыли.
Вагоны дребезжали и ныряли из стороны в сторону.
Разговоры на крышах прекратились. Пассажиры притихли и, как гонщики, плотнее надвинув шапки и сощурив глаза, смотрели вперед.
— Куда его нечистые разнесли!
— Эй, куда ты так расскакался! Головы, что ли, сломить всем хочешь! кричали с крыш машинисту.
— «Расскакался», — передразнил с тормоза угрюмо кондуктор, стоявший, как в метель, с поднятым от пыли воротником шинели. — Что ж он изделает, когда тормоза не действуют? Не понимает ни черта, а тоже глотку дерет.
— А тут какого-то черта догадало еще крышу полукруглую сделать. Ухватиться не за что.
— Что ж они не могли хоть какие-нибудь держалочки устроить?
— Нешто они об публике думают!..
Впереди показался полустанок. Кондуктор схватился было за тормоз, покрутил несколько времени, потом плюнул и махнул рукой. Поезд пролетел мимо платформы. Стоявшие плотной стеной на платформе люди сначала удивленно смотрели, потом стали испуганно махать руками и кричать:
— Стойте, стой! Куда же вы? Нас-то захватите!
— Никак не могим, гайка на отделку развинтилась! — крикнул веселый мужичок. А малый в картузе, подняв вверх руку, точно у него был кнут и он скакал на лошади, кричал во все горло:
— Шпарь, шпарь его! Вот как распатронили!
Поезд, далеко прокативший за полустанок, наконец остановился.
— Ну, нет, это уж бог с ним, с этим удобством, — сказал человек в бабьей кофте, лежавший на животе около трубы, обхватив ее обеими руками: — лучше уж внизу тесноту потерпеть да живым остаться. А то сейчас чуть-чуть не стряхнуло.
— Да, на крыше хуже, — сказал лохматый мужичок, протирая обеими руками глаза и сплевывая. — Пыль очень, и сердце с непривычки заходится.
— У вас там, у чертей, наверху заходится, а вы попробовали бы тут пошли, повисели, — раздался снизу озлобленный голос бабы с молочным жбаном. — А то расселись там, как господа.
— Ну, вы, что же там ждете? — К подъезду, что ли, прикажете подавать! крикнул кондуктор на пассажиров, озадаченно стоявших на платформе полустанка. Те, схватив свои мешки, испуганно бросились к поезду.
— Вот окаянный народ-то, каждому объясняй да еще по шее толкай, а чтоб самим к порядку привыкать, этого — умрешь, не добьешься.
Опись
После описи скота, часть которого потом отобрали на мясо по разверстке, из города опять приехали какие-то люди и, созвав собрание, объявили, что требуется составить списки на детей дошкольного возраста. Мужики переглянулись, стоя в темной, закопченной, как баня, школе.
— Это как же?.. Ребят описывать?
— Не описывать, а составить списки, — ответили приезжие.
— Один черт.
— Заезжают… — сказал кто-то сзади.
Все беспокойно оглянулись назад.
— То на скотину накинулись, а уж теперь к ребятам подобрались.
— Что ж, ребят, что ль, теперь отбирать будете? — сказал сзади насмешливый голос.
Приезжие, занятые своими бумагами, ничего не ответили.
— Отбирать не отбирать, а теперь чего-нибудь жди.
— Списки составлять так… — сказал один из приезжих, взяв со стола лист бумаги и глядя на него.
Все замолчали, подобрались и тесной толпой подались вперед, как бы боясь пропустить объяснение.
— …До пятилетнего возраста отдельно, до семилетнего — отдельно. А остальных вовсе не надо. Поняли?
Все стояли молча.
— Впрочем, будем обходить по дворам и записывать на месте, а то нагородите черт знает чего, и не разберешься потом. Объявляю собрание закрытым.
— А позвольте спросить, на какой предмет необходимости это требуется? спросил лавочник, член сельского комитета.
— Для отобрания сведений на предмет обеспечения, статистики и педагогических целей, а там последуют дальнейшие распоряжения, — сказал человек с листом, не взглянув на лавочника, и стал собирать бумаги со стола, как собирает их судья, только что произнесший приговор, не подлежащий ни кассации, ни апелляции.
— Опять отобрание… Когда ж это кончится?..
— Можете идти. Ребятишек приготовить сейчас же.
Бабы, выскочив из школы, бросились по выгону к своей улице с таким ошалелым видом, что проезжавшие в телегах мужики, придержав лошадей, испуганно посмотрели вверх и по сторонам, как смотрят при звуке набата.
— Вот очумела и не знаю, куда его девать!.. — послышался бабий голос из одних сенец.
— Да, уж не знаешь, с какого бока укусит.
Не прошло пяти минут, как бабы со съехавшими с голов платками, сталкиваясь на бегу, бросались в избы, волокли что-то оттуда на задворки в руках и под мышками, как вытаскивают добро на пожаре. А из конопляников слышался сплошной вой и плач ребят.
— Идут!..
Бабы бросились из конопляников и, став у порогов изб, тяжело переводя дух, ждали комиссии.
Когда комиссия пришла, сопровождаемая лавочником, и, разложив в избе на столе листы, хотела записывать, оказалось, что этот двор бездетный. В следующих дворах тоже не было ни одного ребенка. Попадались, да и то изредка, только более крупные, лет двенадцати — тринадцати.
— Что же, у вас детей ни у кого нету?
— А когда рожать-то было?.. То война была, а то…
— А кто же это у тебя кричит?
— Это у соседки, батюшка…
— Черт знает что, во всей деревне ни у кого ребят нет, а откуда же это крик такой стоит?
— Может, с нижней слободы заползли, батюшка… Зашли в крайнюю избу, но в ней на пороге стояла испуганная молодая баба и только твердила:
— Он не годится, батюшка, совсем не годится… Ни рук, ни ног не подымает.
— Кто не годится? Куда не годится?.. Все равно, теперь болен, после поправится…
— Эти, брат, разбирать не будут, — сказал голос из толпы, молчаливо следовавшей за комиссией.
И только у Кузнечихи оказалось целых пять человек. Когда вошла комиссия, она, как сидела на полу, ища в голове у старшего, семилетнего, так и осталась.
— Накрыли… — негромко сказал кто-то.
Записали всех пятерых. Вместо матери возраст показывала молодая соседка, так как сама Кузнечиха не могла выговорить ни одного слова.
— А твои ребята куда делись? — спросил с недоумением лавочник у одной молодки.
Та метнула на него глазами и, показав кулак из-под полы, быстро проговорила: