Мужик испуганно спихнул бабу с колен.
— Ой, мать честная!.. Вот, домовой, уселась, — через нее портки прожег.
— Постой, голубчик, не туши, дай прикурить, ради Христа!..
— Что ты, очумел, что ли, — от живого человека прикуривать хочешь!
— Посиди целый день не куримши, так от мертвого прикуришь.
Поезд уже тащился едва-едва и все время дергал, отчего пассажиры каждую минуту кланялись.
— Тетка, что ж не крестишься? — спросил веселый парень.
— Зачем?
— Что ж зря-то кланяться? Заодно бы уж и помолилась.
— Год назад говорили, что пяти месяцев не выдержим, всему крышка будет: дороги станут, народ перемрет, — сказал человек в чуйке, — нет, все еще ползаем.
— Отчего так?
— Народ крепкий.
Поезд вдруг рванул, как бы из последних сил, и остановился.
— …Кончился… — сказал кто-то.
В дверь вошел человек, обвязанный башлыком, и сказал:
— Вылезайте к черту, дальше не пойдет.
— Как не пойдет! А куда приехали-то?
— Черт ее знает. Никуда не приехали. Дров опять нету.
Все стали вылезать.
— Эй, ты! — закричали машинисту. — Куда у тебя дрова деваются? С маслом, что ли, их ешь?
— С маслом… Накидают хворосту и вези их.
На крыше сидели занесенные снегом, обвязанные башлыками, платками, тряпками люди.
— Чайку-то нам не оставили? — крикнул веселый парень. — Идите-ка поразмяться, дровец потаскать.
Поезд стоял около леса. Начинало темнеть. Поднимался ветер, и среди снежной пустыни слышался только жидкий шум от ветра в высоких соснах.
— Какие тут, к черту, дрова, что ж мы, ему по палочке, что ли, собирать будем? Около деревень, а не около лесу надо останавливаться.
— Мы тоже так-то помучались. Сторожка подвернулась, всю и разобрали. Смеху что было!
— Вот небось хозяин-то пришел домой щец похлебать…
— Смех смехом, а вот как застрянем, еще подохнем тут с голоду.
— Ничего. Зато сами хозяева: воду наливаем, дрова собираем, машинист у нас — малый хороший, — сказал парень и крикнул машинисту — Эй, дядя, лошадь-то твою поить еще не скоро? А то там на крыше чайник горячий есть.
— Ну, сыпь, сыпь за дровами… Мать честная, ну и снег! — сказал красноармеец, бросаясь с насыпи и увязая почти по пояс.
— Мягче работать! — крикнул парень, бросаясь вслед за красноармейцем. — Держись организованно!
— Так-то вот на фронте пришлось дрова собирать, а мы, братец ты мой, рваные были, кто в чем: как начали нас стрекать откуда-то из пулемета, мы целую ночь в снегу и пролежали, потом встали — у кого нога отморожена, у кого — рука. Потом подкрепление подошло, мы как двинули их!.. Командир наш валенки в снегу увязил — так босиком как пустится вдогонку! Смеху что было!..
— Нашел! — крикнул кто-то в лесу.
В лесу оказались напиленные и сложенные в казаки дрова. Все стали длинной вереницей таскать их к паровозу.
— Дядя, прикурил теперь? — спросил веселый парень.
— Прикурил…
— Ты бы в карман огоньку-то с собою взял… да сел бы поближе к паровозу.
Какой-то мужик в лапотках и разорванном армяке, только что принесший свою охапку, стоял перед паровозом и говорил машинисту:
— Ты под горку-то хоть когда поедешь, не топи, а то палишь небось вовсю…
— Учи еще… Что ж ты палок каких-то приволок! — крикнул машинист на другого. — Вот и вози их тут, чертей.
— Сгорят…
— Ну, садись, садись, едем! — крикнул машинист, высунувшись и поглядев назад вдоль поезда.
Пассажиры бросились в вагоны и на крыши.
— Чайник-то долили? — крикнул парень на крышу.
— Долили… Вас бы вот около него погреться послать, — сказал недовольно человек в нагольном тулупе, усаживаясь спиной к трубе.
— Когда-нибудь дойдет черед и до нас. Когда под мосты проезжать будете, поклониться не забудьте. А то намедни приехал поезд на станцию, троих с крыши сняли, — сами тут, а голов нету. Смех, ей-богу. Под мостом проезжали да зазевались, ну и сняло.
— Сам стронешься? Или подпихнуть?
— Садись, садись. — недовольно отозвался машинист, — и когда этот чертов народ уходится только.
— Под горку-то не топи, — озабоченно крикнул из окна мужичок в рваном армяке.
— Ежели такая музыка еще года два пройдет, неужто живы будем, не подохнем?
— А то что ж. Нам только попривыкнуть маленько, а там ничего… Вишь вон… — сказал солдат, обвязанный башлыком, указав на парня, который, уперши одну руку в бок, а другую лихо закинув за затылок, выплясывал перед пожилой женщиной, сидевшей на мешке. — Его пополам разрежь, а он все плясать будет.
— Да что ты, домовой, одурел, что ли! — крикнула женщина, когда парень наступил ей на ногу. — Тут плакать впору, а он…
— Тетка, не падай духом… Эй, небесные жители! Разводи огонь, кипяти чайник!
Рябая корова
Когда делили помещичий скот, то прежде всего решили наделить беднейших.
Степан, выбранный в комитет за то, что у него была душа хорошая, казалось, торжествовал свою давнюю мечту. Он ходил как именинник, возбужденно-радостный и улыбающийся. Все остальные мужички вполне согласились. У них было такое выражение, как будто они только затем и брали, чтобы отдать тем, кто нуждается.
Беднейшие были тоже за то, чтобы их наделить коровами.
Против были только те, у кого и своих коров было много: прасол, огородник да еще, очевидно, Иван Никитич, хозяйственный, аккуратный мужичок. Он хоть и не выражал прямо своего мнения, так как всегда был осторожен, но видно было по всему, что он не одобряет общего настроения.
Но их было такое ничтожное меньшинство, что на них никто и не обращал внимания.
— Предлагаю даром скотину не раздавать, а положить плату, — сказал, выйдя на средину, лавочник.
— А деньги куда пойдут? — спросил голос из толпы.
— Деньги положим в комитет. Будем составлять общественный фонд для потребления всех граждан, — ответил лавочник и отошел в сторону, как окончивший свое дело.
Все переглядывались и не знали, что сказать, ожидая решения от того, кто выскажется первым.
— Что ж, вали, — сказал Федор, отличавшийся хорошим характером и прежде всех всегда соглашавшийся со всяким предложением, каково бы оно ни было.
— А по многу на каждого придется? — спросил молчавший все время Иван Никитич, свертывая папироску.
— Чего придется? — спросил возбужденно-нетерпеливый Степан.
Иван Никитич не сумел объяснить, что он разумел под своим вопросом, и молчал.
— Вали, — сказали остальные, кроме прасола и огородника, которые сидели в сторонке на бревнах и, пощипывая бороды, смотрели на облака, как будто совсем не интересуясь этим вопросом.
— Кто за то, чтобы наделить беднейших? — крикнул Степан.
Все, кроме прасола, огородника и Ивана Никитича, подняли руки.
Причем Иван Никитич сделал было тоже движение поднять, но какое-то неопределенное, так что можно было подумать, что он поднимает руку, и то, что он хочет почесать в голове.
— Большинство за то, чтобы наделить. Кто против?
Против не поднялось ни одной руки.
— Кто воздержался?
Тоже ни одной руки.
— Принято единогласно, — сказал поспешно Степан, точно боясь, как бы не передумали.
Подошел еще народ, и все отправились в усадьбу делить.
Степан шел впереди, за ним лавочник со счетами, потом беднейшие, за беднейшими средние мужики, а в самом хвосте — приятели, длинный молчаливый Сидор и маленький Афоня.