Вывели первую корову. Досталась беднейшему Захару Алексеичу.
— Веди, брат. Помогай бог. Дешево досталась.
— Вот эта бы на молоко хороша была. — сказал про себя прасол.
— Ежели кормить хорошо, — сказал огородник. — А разве он ее прокормит?
— Граждане, не ваше дело. Отходи, не мешайся.
— Мы и не мешаем. А промеж себя говорить ты нам запретить не можешь.
Вторая корова досталась Котихе, тощей, грязной бабе.
— Вот эта на мясо бы в самый раз.
— Граждане, не говори под руку, — крикнул Степан, когда заметил, что после слов прасола глаза всех оглядывались более внимательно на коров.
Когда вывели третью корову, подбежали, запыхавшись, чужой мужик и две бабы.
— Голубчики… — только и могли выговорить бабы, не зная, на каких коров смотреть, на тех, что выводили из закут, или на тех, что уводили со двора.
На них оглянулись.
— Чьи вы?
— Молчановские.
— Что вам?
Бабы или не смогли ответить, или не тем были заняты: их глаза были прикованы к выведенной рябой корове с огромным выменем. Одна из баб подбежала и начала торопливо щупать корову, не глядя ни на кого.
— Ай. батюшки, а хороша-то… Голубчики…
— Что ты, ай очумела?
— Да чего вам надо-то? — спросил Андрюшка-солдат, оттащив бабу сзади за хвост от коровы.
— Слышь, что ли… говори.
— Закостенела…
— Коровку нам… — сказала другая.
— Не надо ли еще чего?..
— Овцу надо, — быстро сказала баба, которую Андрюшка все еще держал за хвост шубы.
— Сразу дар языка вернулся. Вот дать тебе под хвост хорошую, не будешь в чужой огород лезть, — сказал, не выдержав, прасол, вступая в круг.
— Товарищ, не выражайся, — сказал Степан, — у нас теперь нет чужого, все общее.
Огородник только посмотрел на него со своего бревна.
— Общее-то общее, — негромко сказал Иван Никитич, — а попадет все одним, а у других мимо рта проплывает.
— Ты чьей волости? — спросил вдруг недавно подошедший Николай-сапожник, председатель комитета.
— Да вашей же волости. Мы — молчановские.
Николай спросил так значительно, что на него все оглянулись.
— Вы беднейшие или нет? — спросил он с таким выражением, с каким врач спрашивает больного, есть у него жар или нет.
Та баба, которую держал Андрюшка, отмахнулась от него и распахнула полушубок обеими руками, так что треснули крючки.
— Вишь? Во те крест!.. — и оглянулась, ища, не видно ли тут где церкви.
Под шубой никто не увидел ничего особенного, и неизвестно было, зачем она распахнулась. Но этот жест, видимо, всех убедил в чем-то.
— Придется дать… — сказал Николай. И он, сплюнув, отвернулся.
Все озадаченно посмотрели на него.
— Что ж, вали, — сказал Федор. — Ежели бы не нужно, не просили бы.
— Ну, вали, — сказали остальные.
— Запиши их в книгу.
Бабы увели рябую корову. Иван Никитич долго смотрел ей вслед. Другие тоже посмотрели.
— А рябая корова-то хороша, — сказал как бы про себя Иван Никитич.
— Да… — согласился кто-то. — Теперь во сне всю ночь будет сниться.
— С таким вымем за корову 300 целковых можно взять, — сказал прасол и сплюнул.
— Черт их подвернул под руку.
— И не видно, откуда зашли.
— Вон откуда, от поповой риги шли, — сказал Николай-сапожник.
Все посмотрели по направлению к поповой риге.
— Поплыли наши коровушки, — сказал чей-то голос.
— Подожди, поплывет и хлебушек.
— Хлебушек, говорят, тоже поплывет, — сказал Афоня Сидору.
— Это пойдите вы к черту, — крикнул вдруг прасол. — Дурачкам дай волю, они всех по миру пустят. Ведь корова-то молочная, а вы ее кому даете? Что ж он, ее доить, что ль, будет?
Все посмотрели на корову.
— Что это за порядок такой, что одному дают, а все, которые прочие, без ничего остаются? — сказал Иван Никитич. — Ведь ежели бы ее зарезать да разделить?..
— Только и разговору, что об этих беднейших, — сказал огородник. — Еще чертей навязали на шею, скоро их обувать, одевать заставят.
— Какой это дурак выдумал? Поровну надо все делить.
— Граждане! — сказал лавочник, — Постановлено на общем собрании. И отменить постановление может только общее собрание.
— Собирай собрание, — закричал прасол. — Мы их сейчас…
— Что же тебе собирать, когда все налицо!
— Вопрос ставится на голосование, — сказал лавочник. — Кто за то, чтобы…
Сзади поднялось несколько рук. Лавочник посмотрел на них и остановился.
— Еще ничего не сказано, а вы руки тянете! Опустите сейчас.
— Ох, поскорей бы уж, — сказал бабий голос.
— Кто за то, чтобы дать беднейшим?.. — крикнул лавочник.
Несколько рук, не разобравшись, взвились кверху, но сейчас же опустились опять.
— На людей гляди! — сердито сказал прасол, посмотрев в их сторону.
— Теперь надо самому беднейшему. Андрея Горюна надо наделить. Деньги можешь заплатить?
— Какие ж у меня деньги, — сказал тощий разутый Андрей, — вот оно вишь… — И он тоже, как та баба, распахнул свой рваный кафтанишко.
Все переглянулись и, не зная, что сказать, молчали.
— После заплатишь, — сказал Степан, махнув рукой.
— Известное дело, — согласился Федор, — что с бедного сейчас брать?
— Успеется еще, — сказали другие голоса.
Чем больше выводили коров, тем больше оживлялся Степан.
— Нам бы только беднейших поставить на ноги, — говорил он суетливо.
— Беднейших на ноги хотят поставить, — сказал негромко маленький Афоня Сидору, с которым они стояли в стороне молча.
— Кто за то, чтобы беднейшим… не давать? — крикнул лавочник.
Сразу вырос целый лес рук.
— Эй, бабы, по две руки не поднимать! — крикнул лавочник.
— Это я за свекра.
— А вы-то чего поднимаете? — спросили у беднейших, которые тоже подняли руки.
Те нерешительно опустили руки.
— Нам, стало быть, не надо?
— Не надо.
— Принято большинством! — сказал лавочник и махнул рукой.
— А нам-то куда теперь? — спросил Андрей Горюн, подойдя к прасолу.
— Вам куда? К чертовой матери, вот куда, — ответил прасол.
— К чертовой матери послали, — сказал Афоня Сидору.
Зеленая армия
или умные командиры
На вокзале играла музыка и развевались красные знамена — отправляли поезд на фронт. Только что кончились речи комиссаров, призывавших к стойкой защите молодой свободы, и был дан свисток к посадке.
В последнем товарном вагоне сидели у раздвинутой двери три солдата: один — бородатый, с ленивым и унылым видом, куривший и сплевывавший за дверь, другой — добродушный, круглолицый, в старой шинели без крючков, перехваченной ремнем из сыромятной кожи с железной пряжкой. Он с улыбкой оглядывался на всякого, кто к нему обращался, третий был молоденький солдатик в рваном картузе, перевернутом козырьком назад, только что сбегавший за кипятком.
Потом к ним подсел железнодорожный машинист с корзиночкой, заложенной вместо замка палочкой.
Паровоз протяжно загудел. К вагонам подошли солдаты с ружьями и начеши закрывать двери.
— Ну-ка, убирай ноги-то, двери закрывать велено.
— Что тебе закрывать? — сказал молоденький солдатик, споласкивающий кружку для чая.
— Двери, что…
— Коли надо будет, сами запрем.
— Не «коли надо будет», а сейчас велено. Ты что, иностранец, что ли, порядков не знаешь? Принимай ноги к черту.