И с шумом задвинул широкую дверь, заложив пробоем снаружи.
— Вот черти-то, — сказал молоденький солдатик, которому едва не прихватило дверью ноги, — что это они уродничают-то?
— Нет, это уж теперь порядок такой, — отозвался круглолицый, — сначала было отправляли не запирамши, только речи эти перед отправкой поговорят, музыка проиграет — и пошел. А потом получилось неудовольствие: на место, бывало, приедут, хватятся — командиры и комиссары тут, а солдат половины нету.
— Разбегались? — спросил молоденький.
— Разбегались.
— Небось шумели, когда запирать-то стали?
— О, спаси, царица небесная! А потом комиссары пришли и говорят: «Это мы не из-за вас, а из-за несознательных элементов запираем». Ну, угомонились, а потом привыкли, и горя мало, как будто так и надо.
— Привычка — первое дело.
— Да что они рано заперли-то? Скушно сидеть, когда поезд стоит. Эй, вы, черти, отоприте! — закричал молоденький солдатик, стуча в дверь рваным башмаком, который надевался у него, как калоша.
— Сиди, сиди там, — послышались снаружи голоса проходивших по платформе людей. — Зеленые, что ли?
— Да.
— На фронт?
— Нуда.
— Ну и сиди-знай, выпустят, когда надо.
— Это с непривычки темно, а полчаса просидишь, обтерпишься и ничего. Вон и так уж видно стало, — сказал круглолицый. — А на больших станциях выпускают. Ну, конечно, присматривают. Я уж из третьего места еду. Сейчас из Воронежа.
— Выпускают? Это хорошо. Я главное дело насчет харчей, а то хлеба дюже мало купил.
Все помолчали.
— А вы откуда? — спросил круглолицый у бородатого.
— Мы сейчас прямо из лесу. После мобилизации почесть всей деревней сидели.
— Уговаривать, небось, приезжали?
— А как же. И из уезда, и из губернии. Все свободы, говорят, потеряете.
— Вот-вот, это первое дело, — сказал, улыбаясь, круглолицый. — Ну, а вы что же?
— Что же мы… Известно что — к чертовой матери. Шкура дороже свободы.
— Это первое дело, чтобы народ согласный был, сознательный, а не вразброд.
— Да… А только тут и эта сознательность не помогла, — сказал бородатый, почесав спину. — Они, домовой их задуши, с другого конца обошли: «Вот вам, говорят, неделя сроку: если свободу защищать не пойдете, всех ваших поросят отберем». А у нас в деревне свиней много.
— Ну, вы что же?
— Что же, вот и поперли все.
— Добровольно?
— А то как же еще.
— Попрешь, когда до поросят добираются, — сказал молоденький.
— А хорошо в Воронеже-то было?
— Хорошо, — отвечал круглолицый, выплескивая чай из кружки на пыльный пол, — харчи были хорошие, хлеба давали вволю. А не знамши, до этого тоже не хуже вас в лесу сидели.
— Командиры, значит, умные попались, вот и харчи хорошие были, — отозвался бородатый, уныло оглядывая светившиеся в стенах щели.
— А кашу давали? — спросил молоденький.
— И кашу давали. Мы требовали. Народ все подобрался вот не хуже вашего, дружный, сознательный, как чуть порции убавят, так все. как один человек, поднимаемся.
— Солидарные были? — спросил молчавший в стороне машинист.
— Чего?
— Солидарны, говорю, были, сорганизованы?
Никто ничего не ответил.
— Это покамест тут, по городам, стоишь — сыт, а на (фронте, пожалуй, наголодуешься за мое почтение, — сказал бородатый, лениво почесав черную волосатую руку.
— Нет, на какой фронт попадешь, да ежели командиры умные попадутся, насчет харчей не беспокойся.
— А на каком фронте положение сейчас плохо? — спросил машинист, сняв для прохлады фуражку и покачивая ею между колен.
— Особо плохого нигде нет. Конечно, насчет харчей спервоначалу лучше восточного не было. Когда у белых стояли, там одной баранины было столько, что собакам половину вываливали, а потом кур, поросят пошли чистить — что попадется, то и лупи.
— Где брали? — спросил машинист.
— Где… где берут-то?.. — сказал недовольно молоденький солдатик, охладев в своем возбуждении.
Все промолчали, недовольно оглянувшись на спрашивавшего, как на человека из чужой среды.
— Это, значит, вроде как мы, когда в 1914 году набег на Германию делали?
— Одинаково.
— Эх, лучше западного фронту не было. Уж и поелись мы там, мать честная! Сколько опосля ни воевали, ну прямо — никуда не сравнить. Нигде таких харчей не было. Скотина разведена такая, что и во сне этого не увидишь. Овощи всякой полны огороды. В домах не по-нашему — свиньи да телята, а чисто и музыка есть.
— Вот бы куда попасть-то!
— Да… А командир у нас умница был. Вот, говорит, ребята, даровую науку заграничную можете произойтить. Есть чему поучиться, на что посмотреть.
— Есть? — переспросил молоденький, жадно слушая.
— Да. И спервоначала ничего почесть не трогали. Ну, прямо руки не налегали.
— Что за причина?..
— С непривычки, — сказал бородатый.
— А потом осмелели, как дорвались, как пошли чистить этих коров да свиней тридцатипудовых, только шерсть летит.
— Сразу науку произошли! — воскликнул молоденький. — Ах, здорово! На много хватило?
— Нет, на месяц. А когда после нас Орловский полк пришел стоять, чуть с голоду не подохли, вроде, говорят, как в пустыню попали.
— На свежие места всегда надо ладиться.
— Первое дело.
— Вот на южном тоже хорошо было, когда в первый раз туда гоняли. Сахару сколько давали! Наши все туда зарились. Но, правду сказать, народу там полегло до ужасти.
— Да это уж что там… без этого нельзя.
Все помолчали.
— А там кто бьет-то? — спросил машинист.
— Чего?
— Кто, говорю, бьет, против кого сражались?
— Сражались-то?.. А бог ее знает, мало ли там, — отвечал круглолицый. — Иные по целому пуду сахара оттуда с собой привезли.
— И не разбегались?
— Нет.
— Командиры, значит, дельные были, воодушевить умели?
— Чего?
— Командиры, значит, говорю, умные были.
— Вот, братец ты мой, какие умные были, ну просто… Как только сурьезное время подходит — в наступление иттить, — так сейчас двойную порцию. Сахару-то по куску дают, а тут — по четыре.
— Вот это, значит, головы, народ понимают.
— У нас насчет этого сахару тоже вышло дело, — проговорил молоденький. — Сперва по два куска на день выдавали, а потом вовсе отменили. А тут подошло наступление, самое сурьезное: либо мы их, либо они нас. А народ у нас тогда подобрался тоже дружный, сознательный, все из лесу были — бородачи! Не пойдем, кричим, давай сахару!
— Без сахару и хорошие харчи доброго слова не стоят, — сказал бородатый.
— Да, не пойдем да и только. Тут прискакали комиссары. давай речи говорить: свобода, мол, гибнет, помещики опять на шею сядут. А мы — свое: давай сахару!
— Ах, здорово. Дружный народ!
— Народ на редкость подобрался дружный, особливо насчет харчей. Прямо не подходи. Поговорили, поговорили — ни черта. Так и уехали. Смотрим, скачет сам старый командир. Умница был… Ну, думаем, сейчас распекать начнет — десятого под расстрел. Что ж ты думаешь?.. Стал на бревно, обвел всех глазами и говорит: «Я, говорит, знаю, товарищи, что все вы доблестные защитники свободной страны и так как цените свободу больше всего, то с радостью, говорит, пойдете защищать ее от всех поработителей. А насчет сахару не беспокойтесь: я уж приказал не только не отменять, а еще по лишнему куску выдавать. И мяса, это особо.».
— А! Скажи пожалуйста! Тут, небось, ура! — сказал, растроганно улыбаясь, круглолицый.
— Что тут было!.. На руках понесли. Гимн!.. — сказал молоденький, взмахнув руками и взявшись за затылок.