Все бросились кучей из-под вагона, так что проходивший мимо кондуктор отскочил с испугу как ошпаренный и крикнул:
— Откуда вас черт вынес?!
Но пассажиры, не слушая, карабкались в вагон.
— Беременной-то помогите! — крикнул кто-то.
Вдруг, едва только уселись, обе двери вагона на двух концах одновременно растворились… Раздался лязг ружей. Вошли солдаты, а за ними два человека с фонарями.
— …Вот оно, подошло… — сказал кто-то в дальнем углу.
Один из вошедших был черный человек в лохматой папахе с серьгой в ухе. Он быстро осмотрелся и указал рукой на мешок, сказав коротко владельцу:
— Развязывай… Мука?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..
И он стал быстро обходить вагон, иногда неожиданно указывая на вещи, мимо которых он, казалось, прошел, не заметив. Это еще сильнее действовало на пассажиров. В вагоне была мертвая тишина. Только слышалось:
— Мясо?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..
— Батюшка! У меня только задняя нога!..
— Переднюю в другой раз захватишь. Забирай.
— А ты что? Чего глаза вытаращила? Что везешь? — сказал он, подойдя к женщине в полушубке и наведя ей фонарем в лицо.
Та смотрела на него и не произнесла ни слова, точно онемев.
— Эх, пропади они пропадом, какой это ребенок будет, когда этак вот… — сказал голос из темного угла.
Комиссар перевел свет фонаря на живот женщины и сказал:
— Что же не скажешь?.. Эй вы, что ж уселись, не можете женщину посадить! Садись.
— Ей сидеть нельзя, — сказал голос из темноты.
Комиссар повернулся от нее и, увидев толстую женщину, крикнул:
— Ну, выпускай кишки, живо!
— Какие кишки? Что ты, угорел?!
— Что намотала на себя?
— Нет, это верно, она толстая, это жир, — заговорили кругом.
Комиссар, махнув рукой, отошел.
— Ну, прямо хоть не езди! — сказала толстая женщина. — Смотрят на тебя, щупают.
— С него тоже небось спрашивают. Что ж ты, развалишься оттого, что тебя пощупал человек по ошибке?
— Да их человек двадцать за день так ошибется.
— Тоже не всякая от природы толстая… Намедни комиссар подошел к какой-то толстой, не говоря худого слова, — шасть к ней под подол — и вытащил десять фунтов солонины. Она и похудела.
Комиссар ушел. В вагоне сразу стало шумно. Все оживленно заговорили.
— Прямо, ровно после исповеди, полегчало, — сказал солдат в рваной шапке, зажегши спичку и посветив ею кругом.
Вдруг женщина в полушубке, стоявшая неподвижно и со страхом смотревшая вслед комиссару, ахнула и схватилась за низ живота.
— Чего ты? Ай скинула? — спросила испуганно полная женщина. Женщина что-то ответила ей и, припав лицом к окну, заголосила.
— А, пропасть тебя возьми!.. С испугу, значит, — сказала полная женщина.
— Что там у нее? — спросили пассажиры.
— Сахар намочила.
С минуту в вагоне было молчание.
— Много?
— Целые десять фунтов, — мешочек промеж ног привязан был. Одна станция, говорит, до дома оставалась, за триста верст везла.
— Ну, самый, самый скверный товар, накажи бог, — сказал солдат в рваной шапке. — Другое что — хоть высушить можно бы, а этот только хуже расползется. Моя невестка намедни соль везла, такая же история вышла. Ну, что ж делать — не без соли же сидеть, покропили, покропили святой водой и пустили в оборот.
Терпеливый народ
По борьбе с грязью была объявлена неделя чистоты, и около советских бань стояла длинная очередь с узелками и вениками под мышками.
Ожидающие, нахохлившись под дождем и топчась по грязи, чтобы отогреть ноги, стояли, ожидая, когда откроется дверь и впустят следующую партию.
— Теперь мыть еще всех затеяли, вот каторга-то, — сказал кто-то.
— Ведь это что за подлость: гонят народ силком да и только. Говорят, у кого расписки из бани не будет, тому обеда выдавать не будут.
— А мыло дают? — спросил обросший волосами человек, проходивший мимо и задержавшийся на минуту, чтобы в случае отрицательного ответа идти дальше.
— Дают, — сказал кто-то неохотно, — по восьмушке на человека.
Обросший человек поспешно стал в очередь.
— Замылись на отделку, — сказал грязный мужичок в рваном полушубке, поминутно почесывавшийся и все прислонявшийся спиной к высокому нервному господину. Тот раздраженно оглядывался на него и сторонился, каждый раз тщательно осматривая рукава пальто.
— Скоро ли пускать-то начнете? Что вы их там дюже долго моете? Старуха, ты куда приперла?
— В очередь, батюшка…
— С мужиками в баню иттить?..
— А нешто это в баню?.. Тьфу! Вот нечистый-то подшутил, — сказала старушка, быстро оглянувшись на вывеску.
— Эх, мозги курьи!..
— Неизвестно еще, у кого курьи. Они вот такие-то станут, потрутся, а у тебя белья, глядь, нету.
— Из-за этого больше всего боишься в баню-то ходить: воруют очень, и опять же вошь.
— Вошь замучила, — сказал, поводя плечами, мужичок в полушубке.
— Да что вы все прислоняетесь! — крикнул на него нервный господин.
Мужичок посмотрел на него, отодвинулся, ничего не сказав, высморкался в грязь и утер полой полушубка нос.
— Это правда, что замучила, — повторил он.
— А где мыло будут выдавать? — спросил обросший человек.
— Сейчас при входе.
— Весь город обегал, куска мыла достать не мог. Теперь придется мыться.
— Тоже, брат, за мылом пойдешь, глядишь — штаны тут оставишь. Баня теперь самое бедовое дело.
— Прошлый раз один так-то помылся: вышел одеваться, как есть тут: все! Даже порток нижних не оставили. Уж выпросил юбку у сторожихи. Так бабой и пошел.
— Вымыли… нету ни у кого, вот и воруют, — сказал мужичок в полушубке. — Ведь вот рубаха — четвертый месяц ношу.
Нервный господин, оглянувшись, еще дальше отодвинулся от мужичка.
— Плотней становитесь! Что вы там ворота оставляете! И так на середку улицы выпятились! — крикнули сзади.
Мужичок опять пододвинулся к господину.
— Впускают! — торопливо крикнул кто-то.
Дверь открылась, и все, нажимая друг на друга, тесной толпой стали напирать на дверь.
— Мыло получай…
— А можно мыло получить, а в баню не ходить? — спросил обросший человек.
— Нет.
— Придется иттить… ах, головушка горькая.
— Опутали здорово. Не хочешь иттить, да идешь, — говорили в толпе.
— Да проходите вы скорей там! Сперлись, как бараны, а ходу нет. Да еще разговоры завели.
— Стоп! Довольно, — сказал служащий, — следующая партия, ожидай.
— Так и знали… О, господи батюшка. А уйтить нельзя.
— Да уж отделался один раз, да и к стороне.
— И мыло, жалко, не получишь.
— Не очень-то к стороне. Они, говорят, кажные две । юдели будут теперь гонять.
— И народ все терпит… Господи батюшка!
— Да, народ терпеливый. Наскочили бы на других, они бы показали.
— Следующая партия!
Все, давя друг на друга, бросились в открывшуюся дверь.
В раздевальне копошилась масса раздевающихся людей…
— Вещи берегите! — крикнул банщик.
Все, притихнув, оглядывались друг на друга, а некоторые что-то украдкой завертывали, повернувшись спиной к соседям.
— Черт ее знает, — сказал обросший человек, проходя в мыльню, — мыла дали столько, что только голову хватит помыть, а домой нести нечего.