— А ты, батюшка, только вид сделай, что моешься, — сказал грязный мужичок, — а сам так-то. Я уж нынче четвертый раз тут.
— Тут, бывало, ванны, штуки всякие, — говорил волосатый парень, намыливая голову, — подойдешь, за ручку дернешь хорошенько, а на тебя вода, вроде как дождь.
— Это-то и сейчас есть, вон, около стены.
— Что ты дергаешь-то из всех сил! — кричал банщик на здоровенного малого, который стоял под душем и обеими руками тянул за ручку.
— Не льется что-то ничего…
— Не льется, — значит, испорчено, а ты уж совсем своротить хочешь? Вот чертов народ-то!
Грязный мужичок сидел на своей лавке около налитой в шайку воды и что-то внимательно приглядывался к полу, потом сказал:
— Вшей теперь небось сколько намыли, страсть!
— Чего сидишь, не моешься, — крикнул на него проходивший банщик, — только место зря занимаешь.
Мужичок испуганно оглянулся и стал своими черными руками плескать горячую воду из таза на сухие спутанные волосы.
— Хоть для виду поплескаться, — сказал он. посмотрев сбоку из-под рук на обросшего человека, сидевшего рядом с ним. — А мыло домой старухе снесу рубахи постирать.
— Только из-за мыла и ходишь, — отвечал обросший человек, делавший вид, что намыливает голову, когда мимо него проходил банщик.
— Уж очень чистотой донимать стали, прямо житья нету. Прошлую неделю заставили дворы чистить.
— Народ терпеливый, вот и заставляют.
— За вами, чертями, не смотреть, так вы все навозом обрастете, — сказал, покосившись из-под рук, намыливавших голову, человек с солдатскими усами, сидевший по другую сторону от грязного мужичка.
Грязный мужичок опасливо посмотрел на него, как бы стараясь определить, какое он положение может занимать, и ничего не сказал.
— От вшей, говорят, будто тиф разводится, — сказал кто-то.
— Слава тебе, господи, всю жизнь с ними ходили — ничего, а теперь вдруг на-поди, развелся.
— Это, хочь, правда.
— От вши — тиф, а от клопа холеру объявят, — сказал насмешливый голос.
Какой-то человек сидел весь обмазанный глиной и втирал ее в волосы. На него долго и с интересом смотрели. Потом грязный мужичок нерешительно спросил:
— От болезни, что ли, от какой?
Из-под свисших мокрых волос посмотрели злые глаза.
— От какой болезни, что ты брешешь!..
— Глиной хорошо застарелую грязь берет, — сказал тощий человек с синяком на ноге. — Я прошлый раз тоже мылся.
— Мойтесь скорей, дома поговорите! — крикнул банщик. — Следующую партию пускать надо.
Все усердно принялись полоскаться.
— Да. совсем запаршивел народ.
— Плохо смотрят, — сказал человек с солдатскими усами. — С таким народом строго надо: агитацию хорошую расклеить, а потом смотреть, как кто месяц в бане не был, так хлеба не давать да в холодную. Это особо.
— Что ж это, значит, каждую неделю белье менять да стирать? Ловки другими распоряжаться. — крикнули сзади.
— Они об этом не думают. Благо народ терпеливый. Вошь с лапками нарисуют, расклеют по стенам, а каково рабочему человеку…
— Ах, чтоб тебя черти взяли!.. — вскрикнул обросший человек. — Только горячей водой на него плеснул, а оно все расползлось, как масло коровье. Вот тебе и раздобыл мыльца. Только мылся задаром.
— Кончайте скорей! — крикнул банщик. — Люди ждут, а вы тут лясы точите! Что ж ты, в бане был, а ноги как у лешего, — грязные — сказал он, остановившись перед рязным мужичком.
— Что-то не отмываются, батюшка; в другой раз глинки захвачу.
И когда банщик отошел, грязный мужичок прибавил, обращаясь к соседу:
— Мало того, что силком тут полчаса продержали, а еще смотрят, какие у тебя ноги. И народ все терпит…
Бессознательное стадо
Около городской станции толпился народ в ожидании, когда откроют кассу. Некоторые пришли еще до рассвета и, сидя на каком-нибудь приступочке, сгорбившись и спрятав руки в рукава, оглядывали мутными глазами бежавших по тротуару прохожих.
— Осоловели… — говорил кто-нибудь из проходивших мимо. — Давно сидите?
— Со вчерашнего дня, — неохотно отвечал кто-нибудь из ожидающих.
— Говорили, купоны какие-то выдавать будут, чтобы меньше ждать, — вот и думали их захватить, с вечера прибежали в очередь за купонами за этими..
— Так.
— А главное дело — съезд этот замучил.
— Какой съезд?
— А вон, напротив, в театре. Милиционер на нас взъелся, что много дюже народу собралось, и списки запретил составлять, — сказал сидевший на ступеньке человек с бельмом на правом глазу.
— Стараются. Через край перехватывают, — проговорил стоявший у стены пожилой человек в очках, обмотанных на переносице черной ниткой, и подмигнул на находившегося невдалеке милиционера.
— Только бы для дома хорош был, — сказала соседка, — с честным-то нынче хуже наплачешься.
Тот оглянулся на говорившего, но ничего не сказал. В это время к нему подъехал конный милиционер в шапке с шишаком и сказал:
— Гляди, чтобы не очень толпились. Вот еще черт их догадал тут билеты выдавать. Пусть становятся так, чтоб видно было, что это очередь, а то только беспорядок один. И чтобы списков не составляли, а то машут этими листами, не разберешь что. А там ругаются.
Говоривший это уехал. А милиционер подошел к ожидавшим и сказал:
— Граждане, будьте добры стать в очередь, а то с меня требуют. И пожалуйста, как-нибудь без списков обойдитесь.
— Еще новая мода… — сказал человек в очках.
— Кто списки составляет? — спросила, подбежав, запыхавшись, дама в шляпке с пером и с портфелем в руках.
— Никто не составляет. Запретили.
— Кто это запретил? Что за безобразие! Вздор какой! — Она торопливо и решительно открыла портфель и вынула лист бумаги.
— Он честью просил, — сказал кто-то из толпы.
— Если у вас о какой-нибудь глупости честью попросят, так вы уж и размякли, — сказала раздраженно дама.
И она с шумом разорвала лист.
Милиционер, дрогнув, оглянулся на шуршание бумаги и подошел сейчас же к даме.
— Гражданка, уберите бумагу.
— Это еще почему?
— Не приказано.
— Возмутительно! И все стоят, молчат! Стадо какое-то бессознательное, им что ни прикажи, все сделают.
— А ты, матушка, не кипятись, — сказал какой-то старичок в отрепанном тулупчике с вылезшим енотовым воротником. — С него требуют, он исполняет. А ежели исполнять не будет…
— …пошел к чертовой матери, — подсказал стоявший рядом со старичком рабочий, свертывавший папиросу.
— Вот то-то и дело-то. А раз человек по-хорошему попросил, отчего не сделать, — продолжал старичок, мельком взглянув на рабочего.
— Правильно! — сказало несколько голосов из толпы.
— Ежели каждый будет только с своим умом соображаться, черт ее что и выйдет.
— Вот то-то и оно-то. Мы каких-нибудь полдня тут постоим и поехали дальше, без записи обернемся как-нибудь, а у него жена и дети. Об этом тоже надо подумать.
— Верно, — сказала женщина в платке. — Надо и о другом, а не только о себе думать.
— А как же. А то чуть тебе коснулись, боже мой!
— Она думает, что шляпку нацепила, так ей все дороги открыты.
— Вот такие-то самые — не дай бог. Все только об себе, — говорили в толпе.
— Тут дело не в шляпке, а в том, что надо рассуждать, что разумно и что неразумно, а не подчиняться всякому… — сказала раздраженно дама и, не договорив, отвернулась.
— Она опять свое.
— А ты, матушка, лучше не рассуждай, а об другом подумай, — сказал старичок в тулупчике.