Стоявший у стены господин в котелке переглянулся с дамой и, презрительно усмехнувшись и покачав головой, достал из кармана газету и развернул ее.
Милиционер испуганно оглянулся:
— Гражданин, уберите бумагу.
— Да что вы привязываетесь! Газету достаю.
— Черт вас разберет, что вы там достаете, — проворчал милиционер, остановившись, — а из-за вас попадет.
— Уж минуты не может без своей газеты обойтись, — сказала женщина в платке, раздраженно поведя плечами и недоброжелательно посмотрев на господина, читавшего газету. — Человек честью просит уважить, так нет, назло вот буду читать и бумагой шуршать.
— Такие — уважат, от них жди.
— Вот и читать, мол, не хочется, а буду в руках держать, потому что законом запрещено, — продолжала женщина.
— Эй, эй, куда там становишься! — крикнул рабочий на женщину с ребенком.
— Куда надо, туда и становлюсь.
— Не куда надо, а на чужое место лезешь.
— Ау тебя замечено, что ли, это место! Коли это твое место, ты тут и стой.
— Правда, он тут стоял. Чего разбрехались! — заговорило несколько голосов.
— Нет, без записи хуже нет, — сказал кто-то. Некоторое время все молчали, потом вдруг заговорили:
— В самом деле, какого черта они выдумывают, а ты мучайся. И так ночь не спамши.
— На него обижаться нечего, — сказал старичок в тулупчике. — Человек простой, необразованный, может, и липшего перехватил, что ж изделаешь-то? Ведь он не нахальничает, а честью просит.
Все опять замолчали.
— Прежде, когда продукты в магазинах выдавали, номера мелом на спинах писали, — сказал рабочий, заплевывая в руках докуренную папироску.
— Правильно, — согласился старичок в тулупчике и обратился к милиционеру: — Эй, почтенный, а что, ежели мы тут мелом орудовать будем?
— Чего?
— Ежели, говорю, мелом писать будем, это — ничего?
— Где писать?.. Все равно запрещено, — торопливо прибавил он.
— На своих спинах прежде разрешали, когда продукты выдавали.
— На спинах — сколько угодно, а только листов чтоб не было.
— Разрешил. Я говорил, что хороший человек. А что ежели требует, так это тебя на его место поставь, ты тоже так будешь.
— Верно, верно. Не шуршите вы там бумагами. Приспичило…
— Вот бессознательное стадо, — сказал господин, тихо обращаясь к даме в шляпке.
Та махнула рукой и отвернулась.
— Стойте, — крикнул рабочий, — зачем одежду марать? Мы и без мелу в лучшем виде управимся. — Он вынул из кармана огрызок химического карандаша и. послюнявив его, ни слова не говоря, подошел к стоившему у самой двери сонному человеку, первому в очереди.
— Давай руку…
— Зачем тебе руку? — спросил тот озадаченно.
— Давай, говорю. Плюнь на ладонь и растирай. Ъш… Ну, вот тебе номер. Первым стоишь?
— Первым, милый.
— Ну, первым и пойдешь.
— Спасибо, родной.
— Второй номер, подходи.
— Вот молодец-то! — сказала женщина. — И человека тревожить не надо, и самим хорошо.
— Черт знает что! — сказал господин с газетой.
— Ничего, батюшка, после сотрешь, — сказал старичок в тулупчике.
Все подставляли свои руки, плюнув предварительно в ладонь, и отходили, как в церкви отходят после благословения и прикладывания к кресту. Только какой-то высокий старик с длинной седой бородой и староверским видом вдруг воспротивился:
— Не хочу антихристову печать ставить.
— Да какая тебе антихристова! Сам же и напишешь свой номер.
— Не хочу…
— Ну, вот возьмите его… Десятый номер кто?
— Я, батюшка, — сказала старушка, продираясь через толпу.
— Получай и ты. Что ж ты полную ладонь-то наплевал! — крикнул рабочий, остановившись в затруднении перед солдатом в рваной шинели. — Вылей!
— Что ж ему, слюни вольные, — сказал кто-то.
— Черт ее знает, написали и неизвестно что, — говорил человек в чуйке, поднеся близко к глазам и разглядывая свою ладонь, — не то четыре, не то семь. Грамотеи…
Когда очередь дошла до дамы с господином, оба покраснели и заявили, что будут стоять без всякой записи и чтобы от них отстали.
— Ай обиделись? — спросил кто-то из толпы.
— Да. Беда с этими господами. Что ни шаг, то обида.
Когда господин с дамой хотели занять место в очереди, стоявший впереди человек в чуйке выставил локоть и, тихонько оттеснив им даму, сказал:
— Нет, уж вы без номерочка-то в конец станьте, а то опять путаница пойдет.
И так как касса уже открылась, дама, возмущенно переглянувшись с господином, пожала плечами, подошла к рабочему, писавшему номера, и протянула руку.
— Надумали? — спросил тот. — Вот вам карандашик, сами можете поплевать и сами проставить: из уваженья!
Все стояли, держа бережно правую руку, чтобы не стереть номер; когда кто-нибудь, увидев знакомого в очереди, подходил поздороваться, тот подавал левую руку.
— Ай поранили чем? — спрашивал подошедший.
— Нет, номер боюсь размазать.
— Ну что, устроились? — спросил дружелюбно милиционер, подойдя к очереди.
— Устроились, — сказали все дружно.
— Еще лучше, чем с листом, батюшка, — сказала старушка в платке.
— Лист-то, глядишь, забельшат куда-нибудь, ты и остался, а тут сам себе хозяин, ходишь с номером и знать никого не знаешь.
— А главное дело — человека не обидели, — сказал старичок в тулупчике.
Гостеприимный народ
Поезд с солдатами, ехавшими с Туркестана, остановился на маленьком полустанке и в продолжение суток не двигался с места.
— Вот мерзнешь, как собака, — сказал худощавый солдат в рваной шинели, съежившись и спрятав руки в рукава. — Одежи нет, дров тоже нет. — прибавил он, оглядываясь по сторонам.
— Дядя, дровец так-то не будет?
— Нету, — отвечал проходивший мимо железнодорожный сторож с бляхой. Он остановился и посмотрел на солдат. — Шпалы, какие были, все солдаты пожгли, доски — тоже.
Сторож оказался хороший, словоохотливый человек, с ним закурили трубочки, разговорились.
— На нашу долю только одни заборы, знать, остались, — сказал другой солдат в куртке с короткими рукавами, сшитой не по его росту.
— Вроде этого…
— Это чей забор-то там?
— Жителя одного здешнего.
— Ничего не поделаешь, придется его ломать, больше ничего не осталось.
— Народу уж очень много едет, — сказал сторож, — тут всего было, а теперь — чисто… Ну, вы полегоньку ломайте, а я отойду, а то неловко. Затем и приставлен, чтобы смотреть. Самого-то нет, в город уехал. Раньше ночи не приедет.
Солдаты пошли. Через минуту послышался хруст раскачиваемого на подгнивших столбах забора. А еще минут через пять все сидели по другую сторону вагонов, на полотне дороги, прилитой, как всегда около вокзалов, черной нефтью, и грелись у костра.
— Обладили. Крашеный-то хорошо горит.
— Крашеный — на то что лучше. — согласился сторож.
— Щиты вот тоже хорошо горят.
— Щитов больше нет. да и ничего больше нету…
— Ох, головушка горькая. — сказал кто-то. вздохнув. Все замолчали.
— Вот проснется завтра хозяин, хвать. — забора нету.
— Видней будет, окна от свету загораживает, — сказал солдат с короткими рукавами.
— Что, если б захватил на месте, вот крыть-то начал бы, да еще сволок бы куда следует.
— Нет, — сказал сторож, — теперь привыкли, обошлись и ничего.
— Хорошие стали?
— Ничего, обошлись. Особливо, если не нахальничать. Вот ведь я, скажем, к тому приставлен, чтобы за добром за казенным смотреть, а вы обошлись по-хорошему — я ни слова.